Читаем Книга странствий полностью

Кочевники увидели кипчаков и, стегнув коней, с бешеными гортанными криками бросились вперед, на добычу. Через десять минут все было кончено.

Связанных юношей поставили перед высоким худым предводителем, сидящим на холеной разряженной лошади. Предводитель оглядел добычу внимательным хитрым взглядом, отметил про себя стройность, ловкость, красоту юношей и сказал:

– Добыча мала, но, думаю, мы получим за нее неплохие деньги.

– Мы правоверные. Как можешь ты продавать мусульман?! – воскликнул Малик.

Кочевник снял шапку, вытер ею свою вспотевшую бритую голову, блестевшую, как начищенный металлический шар, и равнодушно сказал:

– Эх, Коран – Божья книга и, конечно, намного благороднее человека, а ее продают и покупают за несколько монет. Так чего же ты хочешь? Иосиф, сын Якуба, был пророком, а его тоже продали. Разве он стал хуже от этого?[19]

– Берегись, потомок раба, – сказал Джамиль гордо, даже надменно держа голову, – удача вскружила тебе голову. Наш клан могуществен. Нанесенная обида не будет забыта.

Слова «потомок раба» были ругательством, но рука Сарыка – так звали предводителя – не потянулась за кинжалом из дамасской стали, рукоять которого торчала из-за широкого кушака. Он перевел спокойные проницательные глаза на Джамиля, коварно усмехнулся и, надев шапку, ответил:

– Что ж, ты сам подсказал мне твою судьбу. Я не буду требовать за вас выкуп, а продам вас дальше, на запад. На невольничьих рынках Багдада высоко ценятся молодые кипчаки – из них получаются отличные воины, – он едва заметно подмигнул, и стоящий рядом с Джамилем кочевник наотмашь ударил юношу плетью по спине. Гневно сверкнув глазами, Джамиль резко повернулся и, тут же получив удар по ногам, упал на колени.

Грудью своего обвешанного серебряными украшениями коня Сарык столкнул юношу в пыль и, переступая через него, закончил:

– Там и будет видно, кто раб, а кто – потомок раба.

Конец ночи застал юношей в пути. Неестественно выпрямив спины, они сидели в седлах на своих тонконогих мускулистых скакунах. Вот только локти их были связаны за спиной, а ноги – под брюхом животных. Так они добрались до полуразрушенного рабата, возле которого накануне вечером Джамиль освободил Малика.

В прямоугольный двор рабата, выстроенного несколько веков назад, в начале девятого, а возможно, даже в конце восьмого века, вели расположенные друг против друга большие и малые ворота. Стены из сырцового кирпича местами исчезли, разрушившись до основания и превратившись в глиняные холмы. Круглые башни, когда-то бывшие грозными укреплениями, под ударами времени присели, оплыли, словно сгоревшие свечи, и, казалось, равнодушно смотрели на добычу, заполнившую обширную площадь двора.

А «добыча» стонала, плакала, рыдала, неожиданно выхваченная из постелей в сладкий предрассветный час, разлученная с родными, подвергшаяся издевательствам и избиениям. Да и что ждало этих несчастных впереди? Ужасы тяжелейших переходов с веревкой на шее, вслед за безжалостным грабителем, едущим рысью и подгоняющим своих измученных рабов плетью? Годы работы в чужой стороне, где никто не проявит к ним ни малейшего сочувствия?

Дикие кочевники из хищной шайки гордо гарцевали вокруг, радуясь, что хурджины[20] их набиты серебром, дорогими шелковыми тканями, коврами, что они погонят захваченный скот и рабов. А жизнь человека, его страдания не имели в их глазах ни малейшего значения.

Все дальше и дальше на запад двигались разбойники, держа направление на Исфахан[21]. Связанные веревкой в длинную цепочку, медленно брели пленники. До чего же тяжело идти под палящим солнцем! Вяло передвигаются ноги. На лицах – безмерная усталость и полное безразличие к своей судьбе. Головы понуро опущены, пустые глаза смотрят вниз. Да и на что смотреть? Воздух пустыни редко бывает чистым и прозрачным. В нем постоянно висит мельчайшая пыль, и от этого как бы стираются грани отдаленных предметов: все зыбко, нечетко, нереально. Долгожданный ветер не приносит облегчения. Он бьет по лицу раскаленными песчинками, от него трескаются губы, сильнее сохнет во рту.

Едущий впереди каравана Сарык постоянно чувствовал чужой взгляд на своей худой спине. Даже не оглядываясь, мужчина знал, что это смотрят ему в спину серые глаза Джамиля. Юноша не спускал с разбойника глаз, как орел с ягненка. И, как это ни покажется странным, но этот взгляд вызывал в Сарыке раздражение и легкую тревогу. Мужчина нехотя поворачивал жилистую шею, встречался глазами с прозрачно-холодным взглядом и думал: «Правду говорят, что кипчака лучше сразу убить, иначе, раненный, он вернется даже с порога смерти, чтобы отомстить».

Уязвленная гордость Джамиля не знала ни мгновения покоя. Кто смеет распоряжаться его судьбой, кто смеет поднять на него, свободного кипчака, руку? Джамиль не чувствовал тяжести пути, он не боялся судьбы воина. Его мучила мысль о больном отце и жгли воспоминания о Гюллер. И хотя он был скорее фаталистом и верил, что все в руках Аллаха, но нет-нет, да и мелькала в его голове мысль, что было бы, если бы он поддался призыву Гюллер.