Читаем Книга магии полностью

Иногда, сидя в церкви, я замечаю огненный шарик, похожий на глаз, наблюдающий за мной из тени. Огонек размером с пуговицу то мерцает под скамьей, то, словно в шутку, усаживается на лицо одного из ангелов с фресок времен короля Якова, расположенных в конце каждого ряда. Ангел, ставший демоном. Полагаю, это все-таки шутка. Глаз никогда не приближается к алтарю: может, его удерживает сила Христа, величайшего из волшебников земли, а может, он просто робеет. Довольно просто, а подчас и необходимо представить себе разгневанного бога, но вот херувим в гневе вызывает только смех. Потому-то, знаете ли, мне и кажется, что владельцу этого глаза не чуждо чувство юмора.

Я никогда никому о нем не рассказывал, даже своей дочери и внучкам, у которых, видит Бог, хватает и собственных секретов. Женские делишки, в которые меня не посвящают и в которых я вряд ли что-нибудь бы понял, даже будучи посвященным. Вероятно, в наши дни уместнее называть их «женскими тайнами», но мне они видятся именно делишками – и прежде чем на меня обрушится поток жалоб, замечу: о своей работе я думаю точно так же. Кое-какие делишки: истоки Британии, Мир за пределами мира.

Возвращаясь к теме огненного шарика – не могу себе даже представить разговор о нем с викарием: старика (хотя он моложе меня), скорее всего, хватит удар. Или он решит, что я одержим. Господи Боже, профессор Фэллоу! Какие странные вещи вы говорите. Да и вы ли это на самом деле? Нет, викарию лучше не рассказывать. Меня всегда интересовало, как вышло, что наша старая добрая английская церковь, с ее богатой на странности историей, во все времена без исключений оказывалась в руках самых приземленных церковнослужителей, словно состоящих целиком из булочек, чая и консерватизма. Хотя, возможно, церковь знает, что делает, и эти традиционалисты служат балластом, противовесом мощнейшему скоплению ее собственной магии.

Все это, определенно, имеет мало общего с религией. Трудно сказать, почему я так решил: видите ли, я, правда, верю в Высшие силы, но меня не покидают сомнения в том, что именно их предполагается славить во время воскресной службы. Этот глаз, чьим бы он ни был, кажется слишком свободным, хотя я ни разу не видел его вне стен церкви. Попался в ловушку? Возможно. Но время от времени он словно подмигивает мне, довольно игриво для сущности, отчаянно стремящейся вырваться на волю.

Так вот, моя история именно об этом глазе.

* * *

Однажды в воскресенье, я, как обычно, посещал службу. Я не особо религиозен, но в небольших местечках вроде нашего так принято, особенно у пожилых людей. Не будучи местным сквайром, я, однако, нахожусь всего на ступень ниже: моя семья вот уже много лет владеет одним из старейших домов в этой местности. К тому же у меня две профессии. Одна уважаемая, хоть и необычная: я – астроном. Когда-то я преподавал, сначала в одном из университетов юго-запада недалеко отсюда, а затем в Оксфорде. Но уже несколько лет я на пенсии и теперь постоянно живу с дочерью и ее детьми. Я – вдовец. Если бы вы могли видеть меня сейчас, то перед вами предстал бы весьма типичный представитель моего поколения: британец, но не англичанин, в старом твидовом пиджаке и – вне церкви – в одной из своих нелепых шляп. Я хожу с тростью и здороваюсь с прохожими. Такая своего рода защитная маскировка: я отлично вписываюсь в любую окружающую среду, прямо как хамелеон.

Какова же моя вторая профессия? Я – маг. Но более подробно расскажу об этом позже.

Итак, церковь. В это промозглое январское воскресенье, испорченное пронизывающим восточным ветром и мелкой моросью, глаза я не видел. Меня это совсем не обеспокоило, поскольку появлялся он довольно нерегулярно. Я внимательно прослушал проповедь о том, что надо помогать менее везучим, чем ты сам, собратьям – типично христианский посыл, с которым трудно поспорить, – и пропел гимны. Затем застегнул пальто, нашел перчатки – попытаюсь в этом году не терять по паре в месяц, словно какой-нибудь старый маразматик, – и вышел на улицу.

Наш дом, носящий имя Мункот, стоит неподалеку от церкви, поэтому я никогда не беру машину. Минуя церковное кладбище, я двинулся к южной тропе, которую называю «речной дорогой», хотя ручей Мун, журчащий на границе церковных владений, едва ли можно считать рекой. Кладбище старо, как и его могилы, чьи надгробия покосились, словно пьяные, а еще так обветшали и заросли мхом, что имена на них теперь едва различимы. На одной из могил все еще красовались нарциссы, правда, заметно тронутые морозом, а вдоль церковной ограды приткнулись несколько кустиков подснежников. Других цветов в поле зрения не было. Хотя – я моргнул – кажется, был еще один.

Нет, напротив стены появился совсем не цветок. Это был огненный шарик.