Читаем Книга Легиона полностью

В бытии Легиона теперь имелась определенная двойственность, и его сверхсознание воспринимало ее болезненно, как потенциальную угрозу существованию.

Да, он ощущал себя мыслящим и чувствующим океаном, и отдельные люди были клетками его тела. Их социальные роли, характер развития, умственный уровень и степень активности соответствовали их принадлежности к различным функциональным зонам (простейшая аналогия — органам) Легиона, и своевременное отмирание изношенных и нарождение новых клеток были естественным и безболезненным процессом, не нарушавшим состояния безмятежности. Гибель здоровых, молодых клеток, особенно массовая, отдавалась болью во всем организме и требовала немедленной реакции, выделения мыслящих оперативных образований и целительных действий. Такие примитивные понятия, как любовь, ненависть, радость, страдание и тому подобное, полностью для него отпали. Но поскольку он был Бог живой, то нуждался в некоторых эквивалентах чувств, и ему их заменяли тенденции. Он стимулировал работу творческих клеток, чтобы они неустанно трудились над снижением общей энтропии. Если в каких-то общностях клеток возникал застой в процессах информационного метаболизма (в пересчете на человеческие ощущения — нога затекла от неподвижности), он создавал очаги локальной дестабилизации, порождавшие вихревые потоки в сенсуальном поле и, соответственно, в ноосфере. Поначалу смысл божественного бытия Легиона сводился к инстинктам безмятежной игры океана, поддержания его динамической устойчивости и ограничения уровня энтропии. Но постепенно он обнаружил в себе некое подобие медленного колебательного процесса — периодического порождения безмятежным и безэмоциональным целым частных образований, композиций из сотен или тысяч элементов, в какой-то мере наделенных свойствами личностей, с последующим их растворением (после внесения в человеческую популяцию спонтанных, не проработанных заранее идей или стимулов) в исходной среде, то есть в самом Легионе. Его суммарный менталитет воспринимал эти явления как положительные, подтверждающие неразрушимость общего континуума земной жизни, как симптомы божественной саморегуляции.

Но было и другое. Непонятные, но и непреодолимые силы заставляли его время от времени совершать точечные инвазии, то есть воплощаться на короткое время в элементарные мыслящие единицы, чтобы с их одномерных позиций попытаться взглянуть на многомерное целое и, хуже того, испытать состояния, даже страсти, молекулярного существа, минимального кванта ноосферы. Избавиться от этого оказалось так же невозможно, как отучить обезьяну чесаться. Конечно же, это была рефлексия, комплексы, рудиментарная дань прошлому зооморфному состоянию — но ведь не мог же продуцировать эти комплексы дряблый его бывший мозг в не менее дряблом его бывшем теле! Увы, это были неконтролируемые рефлексы божественного мыслящего океана, состоящего из миллионов элементарных умов и, следственно, из квинтиллионов нейронов. Закон взаимности действовал в самом абсурдном варианте: если кошка захочет пародировать короля, то король обязан в ответ пародировать кошку! Жалкие болезни примитивного существа — неврозы трилобита, шизофрения радиолярии, эпилепсия амебы — проецировались на разум Вселенной и заставляли гримасничать одно из совершенных творений мироздания — ноосферу.

Приняв это свое свойство, и соответственно двойственность, как нечто временно неизбежное, как признак переходного процесса, Легион каждый раз, совершая точечные вторжения и опускаясь тем самым до человеческого уровня мышления, внутренне усмехался: на какой же низкой ступени стояли божества античного пантеона, ни дня не обходившиеся без воплощения в приземленном облике и обусловившие этим анекдотичность собственной мифологии.

Излюбленным объектом точечных инвазий для Легиона оставался бродячий поэт. Впрочем, давно уже не бродячий, а модный и почитаемый, к тому же мнящий себя сверхчеловеком — издержки избранничества. Краткие вторжения Легиона в свое сознание он воспринимал как озарения свыше и, не страдая ложной скромностью, пребывал в уверенности, что его посещает непосредственно Бог-Отец или, в других терминах, Абсолют. С похвальной сдержанностью он не употреблял имени божьего всуе, а обозначал предполагаемую инстанцию иносказательно, в зашифрованных поэтических образах: