Читаем Книга драконов полностью

Остановившись на небольшой полянке, он указал своему спутнику на лежащее бревно.

— Садись. — Вытащил из-за пазухи ломоть хлеба и протянул его Боруху. — Ешь. А я пойду проверю, нет ли за нами хвоста.

— Знай я, что прогулка окажется такой длинной, я еще шнапса бы захватил, — сказал Борух.

Бронштейн с улыбкой запустил руку в карман и показал ему флягу.

— Только я ее тебе не оставлю, а то ты меня не дождешься.

— Не волнуйся, дождусь, — с набитым ртом ответил Борух.

Бронштейн и не волновался. Быстренько добежав до опушки, он посмотрел вниз с холма. Хорошо видно было штетеле, еще окутанное дымом. За ним полосами горели зерновые поля. В это время года на полях не работали, да, правду сказать, не много урожая с них и снималось. Если вообще снималось. Царские «кулаки», упомянутые Борухом, забирали и львиную долю, и почти все остальное. Хочешь — живи, хочешь — с голоду помирай. Крестьян обирали практически так же, лишь с той разницей, что царь на них драконов не насылал.

Убедившись, что никто не последовал за ними по склону холма, Бронштейн вернулся в лес.

«С полей — в лес, — сказал он себе. — Зерно и дрова».

— Вставай, — велел он Боруху и бросил ему флягу. — Мы почти на месте.

Теперь он двигался вперед очень быстрым шагом, и Боруху пришлось поспевать. Но как и было сказано, они почти пришли.

В снежных берегах бежал быстрый неглубокий ручей. Бронштейн направился вниз по течению и наконец остановился у старой сосны, давным-давно расколотой молнией. Отсчитав тридцать шагов к югу, прочь от ручья, он круто повернул и отсчитал еще тридцать. Здесь он опустился на землю и принялся разгребать кучу палых листьев и сосновых иголок.

— Зерно и дрова, Борух. Зерно и дрова! Две вещи из трех, дарующих власть в этой стране. — Он добрался до земли и стал ее разрывать. Ей полагалось быть твердой от мороза, но она легко поддавались его пальцам. — Но чтобы завладеть одним или другим, необходимо третье.

Он перестал копать и жестом подозвал к себе Боруха. Тот подошел и заглянул в неглубокую ямку, вырытую Бронштейном.

— Ох, Лева… — вырвалось у него.

В голосе Боруха мешались ужас и восхищение.

В ямке, чуть заметно мерцая внутренним жаром, переливалось алыми скорлупами штук двенадцать громадных яиц.

Это были яйца драконов.

— Есть и еще, — сказал Бронштейн.

Борух с трудом оторвал от них взгляд и осмотрелся кругом. Кучи листьев и хвои, только что казавшиеся естественными элементами лесной подстилки, вдруг стали выглядеть подозрительно рукотворными. Борух не стал их пересчитывать, отметил только, что их было много.

— Ох, Лева, — повторил он. — Ты что, весь мир сжечь собрался?

Монах принес мальчика в апартаменты его матери. Стражники были достаточно опытны, чтобы даже не пытаться преграждать ему путь. Когда он не мог слышать, они перешептывались, называя его выродком дьявола, антихристом и еще чем похуже. Но — исключительно шепотом, исключительно на диалекте, который далеко не все понимали, и только убедившись, что он был далеко.

Распутин прошел в двери, неся на руках уснувшего мальчика.

Пять придворных дам, сидевшие в покоях, кинулись врассыпную, точно косули при виде охотничьей собаки. Их тонкий визг и писк заставили его улыбнуться. Тут поневоле вспомнишь хлыстов с их оргиастическими бичеваниями. Эх, что бы он сейчас не отдал за добрую плетку-девятихвостку!.. Он окинул взглядом спину самой юной из них. Такая молоденькая, почти дитя, и шейка у нее лебединая, нежная, белая, влекущая.

— Скажите вашей хозяйке, — проговорил он, — что я ее сына принес. С ним все хорошо, просто уснул.

Как обычно, они вприпрыжку умчались исполнять его распоряжение, гуськом исчезнув за дверью, что вела во внутренние покои царицы. Когда пробежала самая последняя, дверь тихо закрылась, но ненадолго.

Очень скоро наружу вышла сама Александра. Ее некрасивое лицо так и расцвело при виде мальчика на руках у монаха.

— Вот видишь, — сказал он ей. — Ребятенку только сон нужен да чтобы не трогали. Ему ж доктора никакого покою не дают, задергали совсем, а на что? Ты бы, матушка, попридержала их, что ли.

В глубине души он был уверен, что лишь ему было под силу избавить царевича от болезни. И он знал, что царица тоже верила в это.

Он передал ей ребенка, и она приняла у него мальчика точно так, как сделала бы любая крестьянка, — с огромной любовью и без малейшего страха. Слишком многие аристократки передоверяли воспитание собственных людей чужим людям. Монах восхищался царицей, пожалуй, даже был к ней привязан. Но — что бы там ни болтали — вовсе не желал ее как женщину. Он-то знал, что ее верность целиком принадлежала царю, этому счастливчику, красивому и глуповатому. Глядя на нее сверху вниз, он с улыбкой сказал:

— Зови меня в любое время, матушка. Ты — мать русского народа, я всегда рад тебе послужить.

Он поклонился так низко, что длинное черное одеяние легло складками на пол, и одарил ее вполне драконьей улыбкой.

Она ничего особенного не заметила. Просто взялась укладывать малыша, и ни одной из придворных дам не было доверено ей помогать.