Читаем Князь Лавин полностью

Просто в эту весну пора свадеб была лишена обычного веселья: слишком много воинов ушло на равнины Шамдо, слишком тяжелые вести принесли вестники Джурджагана – джунгары вместе с Эруленом участвовали в битве у Трех Сестер, и во многих юртах теперь у входа торчал шест с привязанной к нему белой траурной лентой. Однако весть о победе наполняла гордостью сердца. Прибывшие раненые поправлялись и ни одному из них в эту весну не вынесли на порог блюдо с кислым творогом – символ отказа. Те, кто вернулся, – все, вернулись героями.

Странно было, конечно, что хан не дождался возвращения остальных. Однако кто знает, как надолго затянется поход, а невесте уже сровнялось четырнадцать, можно и оскорбить ее родичей неуместным промедлением. Союз джунгаров и охоритов – то, что стояло за этой свадьбой, – был делом, не терпящим отлагательств.

Зия, невеста хана, прибыла в становище после того, как шаманы охоритов совершили над ней все надлежащие обряды очищения, в сопровождении более ста человек. В иное время, наверное, число гостей по столь важному поводу могло бы быть впятеро больше, однако охориты, так же, как и джунгары, отдали во власть угэрчи лучших воинов. Кухулену, деду невесты и хулану горных охоритов, к несчастью, нездоровилось, – сыновья опасались за его здоровье. Так что свадьба выходила не слишком веселой, хотя все присутствующие изо всех сил старались изображать веселье: пышно накрывали застолье для всех желающих, устраивали различные забавы. Невеста, правда, по слухам, была чересчур молчалива и бледна, но такие вещи обычно объясняют девичьей застенчивостью, да и страхом перед новой жизнью, – жизнью замужней женщины в незнакомом кочевье, вдали от родственников и друзей. На третий день торжеств, как полагалось по обычаю, невесту и жениха отвели в украшенную цветными лентами новенькую юрту и оставили одних.

Ицхаль, возясь с сыном, обо всем это слышала только понаслышке. Теперь, после отъезда Яниры и Атиши, почти никто не нарушал ее покой. Тем более странным было, когда буквально на рассвете полог ее двери откинулся без уже ставшего привычным покашливания, – вежливого разрешения войти. Ицхаль, кормившая сына грудью, удивленно подняла глаза. Молодой жених собственной персоной в ее юрте в такую рань, когда большинство гостей еще недавно разошлись после бесконечных, – и по традиции весьма откровенных, – здравниц?!

Молодой хан так пылал сомнением и гневом, что Ицхаль не составило никакого труда прочесть его мысли (чего,впрочем, ни в коем случае не следовало показать).

– Доброго тебе здоровья, хан, – поклонилась она, осторожно снимая с рук уснувшего ребенка.

– Мою жену испортили! – выпалил Чиркен, от волнения забыв о необходимости говорить чинно и цветисто, – Онхотой уехал вместе с угэрчи, а другие шаманы слишком слабы и всегда мямлят что-то невнятное. Ты должна пойти к ней. Скажи мне, кто это сделал!

Он и вправду говорил, что думал. Правда, в его мыслях было кое-что еще.

" Эта охоритка считает, что я недостаточно хорош для нее, если не подпускает меня к себе? Какой позор! На меня смотрит все племя, а я не сумел исполнить свой долг мужчины!"

Ицхаль, приученная всерьез относиться к магическим воздействиям, и потому встревожившаяся поначалу, немного расслабилась. У нее, в конце концов, было несколько объяснений тому, почему девушка повела себя столь неподобающе.

Она поднялась. Никаких возможностей нельзя исключать. Такое простое воздействие, как порча, она заметит сразу: оно похоже на темное облачко над головой человека, цепляющееся за него колышащимися призрачными щупальцами.

– Я попробую помочь тебе, хан, – просто сказала она, поднимаясь.

" Как бы поаккуратнее сказать этой ургашской ведьме, чтоб молчала?"

Ицхаль чуть усмехнулась:

– Конечно, я понимаю, что дело требует деликатности, и обещаю тебе, что ты будешь единственным, кто что-либо узнает об этом от меня.

Чиркен выдохнул с видимым облегчением. Теперь в его мыслях ярость и обида постепенно сменялась растерянностью.

До свадебной юрты путь был совсем близким. Стражники у входа непристойно спали, раскинув ноги, – должно быть, тоже вкусили от праздничного веселья. Ицхаль шагнула внутрь, властно бросив:

– Подожди здесь.

Чиркен подчинился с видимой неохотой, но спорить не стал.

В юрте было темно, висел запах еды, архи и пота. В углу, в темной груде одеял, что-то шевелилось. Комок боли, страха и стыда. И никакой темной магии. Сердце Ицхаль дрогнуло.

– Меня зовут Ицхаль, – мягко сказала она, опускаясь у ложа и встречая взгляд больших испуганных глаз. Глядя на скуластое полудетское личико с округлыми щеками, поблескивающее дорожками еще не высохших слез. Ицхаль подумала и добавила, – Хан беспокоится о тебе, и прислал меня тебе помочь.

– Он…он казался таким рассерженным, – пролепетала невеста. Она скинула одеяло и оказалось, что она лежит в своей тяжелой и неудобной свадебной одежде с нашитыми на нее многочисленными серебряными бляшками – пожеланием плодовитости и богатства.