Читаем Князь Барбашин полностью

Тяжкие раны, нанесённые его самолюбию, не давали ему покоя. Война с восточным соседом шла совсем не так, как виделось когда-то, и всё больше и больше обнажала неспособность Литовско-Русского государства самостоятельно противостоять ему военной силой. Ведь даже те победы, что были одержаны за эти годы, произошли лишь тогда, когда вместе с литвинами выступали польские наёмники. Увы, давно канули в Лету благословенные времена Ольгерда, трижды осаждавшего Москву. Теперь же Московская Русь сама осаждала литовские города. И не просто осаждала – брала! Помучившись три года под Смоленском, она явно пересмотрела свои взгляды на ведение боевых действий. А с помощью своих европейских союзников отыскала себе самых лучших учителей. Иначе как объяснить то, что о последних новшествах в военном деле литвины узнали не от европейцев, что было бы естественно, а от русских, когда те принялись один за другим захватывать их же собственные города. Последним в этом списке был Киев, где гетман литовский потерпел своё очередное за эту войну поражение и за которое его некоторые члены паны-рада попробовали назначить козлом отпущения. Словно это он предложил поделить и без того небольшую армию надвое, надеясь, что пока русские бьются о киевские стены, отбить назад Полоцк. На выходе же получилось, что и Киев потеряли, и Полоцка не добыли. И само Великое княжество вновь сократилось в размерах, и над ним, наверное, впервые столь явственно нависла нешуточная опасность исчезнуть с лица земли, будучи проглоченным воинственными соседями. Причём под соседями князь имел в виду не только Московскую Русь.

И вот тут даже невозмутимых ранее магнатов проняло до самой глубины души. Рада в Вильно заседала раз за разом, пытаясь найти наиболее приемлемый выход из создавшегося положения. Во все концы державы понеслись гонцы с сообщением, что в столице, что была указана как точка сбора посполитого рушения, заодно решено было провести и вальный сейм, дабы окончательно решить вопрос войны и мира. А заодно и унии. Потому как на всех сеймах и сеймиках всевозможных земель и староств всё сильнее зазвучали голоса тех, кто упорно настаивал на более тесной инкорпорации с Польшей. Да, на вальных сеймах Берестейском 1511 года, и Виленских 1512 и 1514 годов подтверждение унии так и не состоялось, но лишь потому, что Сигизмунду и полякам не удалось взять "порозумене" с панами-радою, с княжатами, панятами и со всеми землями Великого княжества. Но сейчас, когда один из столбов суверенитета княжества – Альбрехт Гаштольд – попал в московский плен, а православная шляхта попыталась вместе с землями уйти под руку Москвы, голоса сторонников унии стали особенно опасными. Потому как поляки, встревоженные столь быстрой утерей литвинами земель, стали куда более настойчивыми в стремлении соединить два государства.

Тут князь непроизвольно хмыкнул. Подумать только, какие хитрые изгибы порой совершает судьба. Вот между православным Острожским и католиком Гаштольдом давно существовал зримый антагонизм, вызванный тем, что Сигизмунд признал гетмана стоящим в иерархии выше последнего, и не в последнюю очередь из-за того, что православный князь стоял за унию, а католик настаивал на суверенных правах Литовско-Русского государства. А ему, князю Радзивиллу, заносчивый и себялюбивый магнат хоть и мало импонировал, как человек, но в деле непринятия унии они оба оказались вынужденными союзниками. И плен Альбрехта негативно сказался на развитии ситуации, выправлять которую выпало тем, кто входил в высший совет.

Вот только единственное, что пришло в голову панам-рады при мысли о том, как сбить опасную тенденцию – это то (как бы тривиально это не звучало), что княжеству срочно была нужна хоть какая-то победа. Но даже самый оголтелый сторонник войны ныне уже понимал, что одержать её над восточным соседом было практически нереально. А тут ещё и внутри самой шляхты, уставшей от тягости непомерных жертв, поглощаемых войной, начались нестроения. К примеру, тот же Дашкович, пользуясь тем, что юному князю Капусте и десяти лет не исполнилось, вознамерился вернуть отнятые у него по суду прежним каневским старостой Тимофем Капустой земли и маетки.

Ныне, правда, и, слава богу, Остафию не до земельных споров – уговорила его рада сходить с крымским ханом на Русь. Но, зная его характер, Юрий понимал, что это не решение, а всего лишь откладывание проблемы по времени.

Впрочем, было у него такое ощущение, что Дашковичу в ближайшее время будет всё же не до земельных споров. Канев, Черкассы, Лубны, Полтава и Корсунь – эти городки неожиданно оказались практически отрезаны от центральных земель Литовско-Русского государства. Раньше для них связующим звеном был Днепр, но теперь на этом пути сели гарнизоны из Московского княжества. И на горизонте замаячила большая такая вероятность, что жители их со временем сами отойдут под московскую руку. А этого допускать было никак нельзя.