Читаем Князь Барбашин полностью

Но по-другому было уже просто нельзя. Вопрос, как говорится, созрел и перезрел. Это Пётр, до поездки в Европу не знавший о собственных традициях судостроения, вводил иноземные наименования, отчего флот и заимел непонятно-зубодробительные слова, которые приходилось учить, чтобы понимать, что к чему. А ведь флот это не только корабли. Флот – это, прежде всего, традиции. И вот сейчас получилось так, что Андрей, всегда пенявший Петру за его иноподражание, сам не заметил, как превратился в его подобие. Нет, с годами местные научились его понимать, но выходило так, что он говорил с профессионалами на разных языках. Верфь местные упрямо называли плотбищем, мачты – щёглем, киль – колодой, шпангоуты – упругами и так во всём. Потому как отставание русской кораблестроительной школы хоть уже и началось, но было ещё не таким сильным, как при Петре. Так и зачем голову ломать? Потому что Андрею так привычней? Но это же глупо!

Да, те же пёрты русичи приняли легко, даже посмеялись, так ведь потому как их до того не было. Ну, придумали иноземцы нужную вещь, так и возьмём и устройство и название. А вот во всём остальном-то зачем, коли своё, русское имеется? Вот и дошло до Андрея, как до той утки на седьмые сутки, что не всегда нужно идти против течения. Потому и засел за словарик. Больше для себя, конечно, но и по опыту зная, что такие словари всё одно нужны будут.

И теперь привычные только ему фок-, грот- и прочие мачты вновь превратились в привычные местным первую щёглю, вторую щёглю и так далее по счёту. Зато нанятый чуть ли не от сохи молодой мореход теперь не пучил глаза, пытаясь вспомнить, что такое эта грота-мачта, а сразу бежал куда нужно. То же получилось и с парусами. Хотя Андрей честно думал, что раз уж тут на Руси ничего такого ещё не было, то, как и с пёртами, пройдут его нововведения. Ага, разбежался! Мореходы – народ смекалистый! Раньше на двухмачтовых лодьях как было: первый парус, второй парус – и всё понятно. Сейчас, когда количество парусов только на одной мачте прибавилось, мужички предпочли не ломать язык чужими словами, а переиначить всё по-своему. Да, для андреева слуха команды эти казались дикими. Вот, к примеру, как командовали постановку фор-марселя на шхунах: "Второй парус на первой мачте ставить!". Весьма непривычно, но зато всем понятно, даже ему, хе-хе. Он попробовал было рассказать про краткость команд, но и тут был не понят. Ведь не так уж и сильно отличаются "фор-марсель ставить" от "второй на первой ставить". Хотя гафель он всё же отстоял. Так что, как звались в его истории шхуны гафельными, так и тут будут зваться. А во всём остальном, похоже, не бывать более на русском флоте всем этим бом-брам-хрямов. Придумают своё, если, конечно, не загнётся мореплавание после его смерти. Хотя, глядя на то, как с годами всё больше купчишек в дальний путь собирается, росла у Андрея уверенность, что как было раньше уже точно не будет.

А прогрессорство же его вылилось в то, что оставшиеся без хозяев и взятые под его руку смолокурни начали ставить не как привыкли местные, в ямах, а как в его камской вотчине повелось. Хотя, как сказать, кто тогда больше сил и знаний приложил. Это ныне технология отработана была, а в своё-то время, сколько копий сломано было, мама не горюй!

Ведь как местные это делали? На сухом месте выкапывали яму и обмазывали её глиной. На дне ямы выкапывали ещё подъямник, в который вставляли деревянный ларь, куда и собиралась смола. В яму загружали древесину, затем клали хворост и поджигали. Когда древесина достаточно разгоралась, яму покрывали дёрном и засыпали землёй для прекращения доступа воздуха, оставив лишь несколько маленьких отверстий на поверхности. Курение смолы продолжалось 5–7 дней. После чего скопившуюся в ларе смолу доставали и разливали по бочкам.

Когда вместо смолья, то есть древесины сосны и ели, в яму загружали древесину берёзы или берёзовую кору, на выходе получали дёготь.

А если нужен был скипидар, то его гнали отдельно из живицы.

Технология эта была отработана веками и, казалось бы, зачем в неё было лезть Андрею? Он бы и не полез, да вот только так получилось, что хоть и считал он сам себя городским, но жил-то всё же в деревне, которая на двести лет была старше города, в котором он учился и проводил большую часть своего времени. А старики, заставшие по их словам чуть ли не революцию, глядя на них, часто ворчали, что молодёжь деревенская ныне старые промыслы совсем забросила, отчего дёготь – дожили, называется – покупать приходится, а ведь когда-то в округе пять печей смолокуренных стояло. И вот это "печи", а не "ямы", и отложилось, как оказывается, в княжеской голове!

Вот и вспомнил он об этом, когда впервые посетил местную смолокурню. Но зато как вспомнил, так и загорелся. Ведь не просто же так в своё время ямы на печи заменили. Ну и началось…