Аврелию уже приходилось быть свидетелем тому, как потерпевшие поражение командиры вынуждены были отвечать на вопросы Беллорума, и он по опыту знал: этот невозмутимый тон полководца означал смертный приговор. Аврелий понял, что ему больше нечего терять, поэтому сказал честно и открыто:

— Впервые в жизни я проиграл битву, но нисколько не стыжусь этого. Солдаты Айсмарка — достойные противники, раз сумели отразить натиск одного из наших сильнейших легионов. Я прекрасно знаю, что понесу наказание за провал, и хочу предупредить вас: если вы и дальше будете казнить опытных офицеров, то скоро некому станет вести людей в бой и выполнять ваши приказы.

Усталые солдаты разом ахнули: никто еще прежде не говорил так с самим Сципионом Беллорумом.

— И еще, — продолжал Аврелий, — я уверен, что, если бы полководец лично участвовал в этой атаке, это ничего бы не изменило. И, позвольте спросить, кого бы вы тогда назначили палачом?

Его слова канули в такую мертвую тишину, что стали слышны даже далекие шаги и звон доспехов на оборонительных валах Фростмарриса.

Наконец Беллорум заговорил:

— Вы храбрый человек, командир Аврелий, и поэтому ваша семья получит все почести и привилегии, которые полагаются родным павшего ветерана, а ваша казнь будет быстрой.

Сципион достал из седельной кобуры пистоль и застрелил офицера.

Глава 27

Шум стоял невыносимый, ведьмы надсаживались, пытаясь перекричать вопли раненых. Но еще хуже был запах: запах крови и тех частей тела, которые обычно не видят дневного света, вонь мочи и испражнений — из-за невообразимой боли и ужаса многие страдальцы не владели собой. Оскан помогал одной из целительниц остановить сильное кровотечение у какого-то солдата — у несчастного была перебита артерия на ноге, еще немного, и вся кровь из его тела оказалась бы на полу лазарета. Рядом маленький барабанщик со смертельной раной в животе слабо улыбался, успокоенный маковой смесью. Закончив с первым раненым, Оскан помог ведьме приготовить еще обезболивающего состава, чтобы мальчик не пришел в себя до самой смерти.

Среди барсов и вервольфов тоже были раненые, и приходилось тщательно рассчитывать, сколько того или иного лекарства для них нужно. Целители промывали и зашивали животным раны или помогали без боли отправиться в мир иной.

Уинлокская Мамушка стояла посреди палаты, присматривая за работой ведьм, подбадривая своих товарок, изо всех сил пытавшихся спасти как можно больше жизней. В комнатках поменьше другие знахари и знахарки делали и вовсе страшное: пока морфий притуплял боль и шок тяжелораненых, они быстро отпиливали руки или ноги, которые нельзя было спасти. И повсюду была кровь — яркие багровые лужи стояли на полу, алые потеки стекали по стенам, даже на потолке расплывались красные пятна. И все-таки ведьмы умудрялись спасти очень многих, а тех, кому лечение уже не помогало, усыпляли травами и снадобьями, чтобы облегчить страдания.

Больше десяти часов ведьмы, колдуны и те из лекарей, которых знахарки посчитали достаточно умелыми, работали не покладая рук, чтобы восстановить тела и жизни, разрушенные первым столкновением с империей. И когда все возможное было сделано, палаты погрузились в благословенную тишину. Вдоль стен на чистых матрацах лежали раненые, а целители, тихо ступая, обходили палаты, присматривая за своими подопечными. В меньших палатах, где лекарям приходилось резать людей, уборщики взялись оттирать кровь и грязь, чтобы подготовить лазарет к неизбежному прибытию новых раненых.

Оскан ушел, оставив Уинлокскую Мамушку, которая только кивнула в ответ на его прощальные слова и обещание вернуться завтра. Стремглав выбежав из бывших конюшен, превращенных в лазарет, он заспешил через двор в замок.

Во дворе вовсю праздновали первую победу. На булыжной мостовой тут и там пылали костры, и Оскану оказалось не так-то легко добраться до замковых дверей — то и дело к нему цеплялись подгулявшие солдаты, жаждущие поделиться впечатлениями. Наконец перед ним выросли двери главной залы, и стражники беспрекословно пропустили юного советника. Оскан уже знал, что Фиррина и Тараман живы-здоровы, но хотел убедиться в этом воочию, а заодно и поговорить. Поэтому он, торопливо шагая по каменному полу, уже привычно обогнул трон и вошел в королевские покои. Фиррина тихо гладила Фибулу, устроившуюся у нее на коленях, а Тараман растянулся перед огнем, напоминая большой пушистый ковер. Маггиор Тот, как обычно, скрипел пером, записывая подробности прошедшей битвы. Тараман храпел и взрыкивал во сне, и ученому приходилось повышать голос, чтобы королева разобрала его вопросы.

Когда Оскан вошел, Фиррина встала с кресла, пересадив тут же разобидевшуюся Фибулу на пушистую спину повелителя снежных барсов.

— Где тебя носило? — сердито спросила она. — Я жду уже не один час, а от тебя ни слуху, ни духу.

— Извини, — тихо ответил Оскан. — Но когда работа воинов закончена, работа целителя еще только начинается. Те, кого удалось спасти, сейчас отдыхают, остальным мы помогли, чем смогли.