– Хорошие новости. Ты снова будешь отцом!

Младший Сын пришел в восторг.

– Наверное, все случилось ночью накануне моего отъезда, – сказал он жене, когда они остались наедине.

– Или же ночью, когда ты вернулся.

– Не думаю. Разве ты не понимаешь? Вот почему я получил послание, велевшее мне вернуться. – Он просиял. – Все встало на свои места. Это предки присматривают за нами.

– Я про такое даже не подумала, – призналась Мэйлин.

Может, и так.

Хотя она была довольна поворотом событий, для полного счастья не хватало еще кое-чего.

Несколько дней спустя, не сказав об этом свекрови, она отправилась в небольшой буддийский храм в нескольких милях от деревни. Очень осторожно перешагнув правой ногой через порог и не делая ничего, что могло бы оскорбить духов этого места, Мэйлин поставила перед изображением Будды две зажженные палочки благовоний, а затем, преклонив перед ним колени и трижды прижавшись лбом к земле, горячо молилась о том, чтобы родить девочку.

По дороге домой она почувствовала, как теплый свет полуденного солнца ласково касается лица, и приняла это за благословение.

Когда семь месяцев спустя родился ребенок, Младший Сын очень обрадовался.

– Наша первая дочь! – воскликнул он в восторге. – Ты же всегда хотела дочку! Вылитая ты!

Это правда: малышка была крошечной, с изящными чертами и как две капли воды напоминала Мэйлин.

Даже Матушка осталась довольна.

– Ты умница, – сказала она Мэйлин с улыбкой. – Если у девочки твой характер и твоя внешность, нам действительно повезло.

Все астрологические знаки тоже сулили счастье.

Но как назвать новорожденную? Имя придумал Младший Сын.

– Наверное, она зачата в полнолуние или около того, – сказал он. – Давай назовем ее Яркой Луной. Если ты не возражаешь, – взглянув на жену, добавил он, но та улыбнулась и согласилась.

Дворец

Все называют меня Лаковый Ноготь. Еще с молодости. Но чтобы получить такое имя, мне пришлось попасть во дворец императора. Так что я лучше объясню, как все произошло. Это довольно странная история. Я не знаю никого со столь же интересной биографией, как моя.

Деревня, в которой я родился, находится примерно в пятнадцати милях к югу от Пекина. У моих родителей было девять детей, но только трое из нас пережили младенчество – две сестры и я. Так что я должен был продолжать род.

Мой отец был плотником, но, полагаю, не слишком хорошим, потому что иногда вообще сидел без работы. На самом деле он был немного мечтателем.

– Мой дед был сыном зажиточного торговца, – бывало, говорил он, – но для меня деньги не важны.

На этом месте мать обычно огрызалась:

– Только потому, что у тебя их нет!

Иногда она относилась к нему нетерпимо, хотя, я думаю, родители любили друг друга.

На моей памяти отец пытался раздобыть деньги лишь однажды, когда мне было семь лет. Он тогда отвез меня в Пекин.

Брат моего деда перебрался в Пекин задолго до рождения отца, но наведывался в нашу деревню каждую весну на Цинмин – День поминовения предков, чтобы отдать дань уважения на семейных могилах, и перестал это делать за пару лет до моего появления на свет в силу почтенного возраста, поэтому я никогда его не видел. Ему было почти восемьдесят, когда мы отправились в Пекин.

Конечно, как самый старший из ныне живущих членов семьи моего отца, он был влиятельным человеком. Я помню наставления отца о том, как следует обращаться к нему, поскольку не знал, как правильно называть старшего брата деда по отцовской линии. Дедушка по материнской линии, разумеется, назывался совершенно иначе. Даже маленькие дети должны быть точны в таких тонкостях.

– Если бы он был младшим братом моего отца, ты называл бы его шугун, – говорил мне отец. – Но он старший, поэтому называй его богун.

Как только я выучил нужное слово, мать сказала:

– Через некоторое время можешь попробовать называть его просто дедушкой, как если бы он был твоим родным дедом. Может быть, это порадует его и он тебя полюбит.

Мне нравилось представлять, что меня полюбил столь уважаемый член семьи. Однако в ту ночь я услышал, как мать сказала отцу:

– Если у старика есть деньги, он действительно должен отписать их нам, когда увидит, что у нас есть здоровый сын, чтобы продолжать его дело. У него же нет собственных детей. Кому еще он все завещает?!

Какими бы ни были мотивы нашего визита, я был взволнован перед посещением Пекина. Стояла осень, в тот год сезон выдался очень засушливым, и я помню, что листья, падающие с деревьев у дороги, были коричневыми и хрустящими, как будто их засушили в печи.

Весь путь мы проделали пешком. Время от времени отец сажал меня себе на плечи, но я, должно быть, самостоятельно прошел около половины расстояния. В полдень мы остановились и съели то, что мама дала нам в дорогу. А вечером уже были в Пекине.

Старик владел лапшичной. Отец знал, где она находится, но, когда мы добрались до нее, уже стемнело и зажглись фонари.