Читаем Кислород полностью

Жилой дом на набережной Сечени облачился в новую ливрею из бледно-зеленой краски, хотя впечатление было подпорчено каким-то граффитистом, который украсил одну из стен здания неразборчивыми красными каракулями. Ласло подошел к тяжелой двустворчатой двери и стал читать таблички рядом с кнопками звонков: «Биндер», «Шерфлек», «Костка», «Доктор Кёниг». В девяносто первом он нашел среди этих фамилий по крайней мере одну, которую, как ему показалось, он узнал; теперь же не было и ее, хотя он никак не мог отделаться от чувства, что, посмотри он еще раз, протри глаза и приглядись повнимательнее, он нашел бы табличку с фамилией ЛАЗАР, нажат бы полустертую кнопку и поднялся в старую квартиру, где его отец слушает по радио спортивные новости, мать раскатывает в ладонях жгут теста для клецок, Янош вычесывает свалявшуюся шерсть из шкуры пса Тото, а тетя Габи — какая у нее была пышная грудь! — жалуется, что вены у нее на ногах стали толще шнурков, и — Андраш, послушай, Андраш, нет ли у тебя какого-нибудь чудесного крема? Ты ведь вроде собираешься стать доктором?

Прервав его грезы, дверь отворилась, и из коридорного мрака выплыли две Персефоны[63] с корзинами для покупок. Они подозрительно покосились на него — бледного, щуплого человека в элегантном пиджаке — и, перейдя через дорогу, сели в трамвай номер два, который подошел к остановке, позвякивая натянутыми проводами, словно гигантский желтый кузнечик, складывающий железные лапки. Дверь захлопнулась, и он отвернулся. Ему нужно было посидеть в прохладном месте, где прошлое не будет на него давить, и, вернувшись обратно тем же путем, на площади с южной стороны Базилики он наткнулся на ресторанчик с деревянными перегородками, хлопчатобумажными скатертями и без единого туриста. Он сел за столик у окна и заказал свое любимое блюдо — гусиную печень в сметане с картофельным пюре и репчатым луком — и в ожидании принялся пролистывать вчерашний выпуск «Хирлапа»[64], пытаясь развлечься описанием правительственных эскапад, хотя это была та же мышиная возня, что и везде, от которой он так устал. Однако, когда он долистал газету до середины, его внимание привлекли два сюжета. Первый — короткая статья о Балканах с предупреждением о грядущем взрыве в Косово, где произвол сербов вышел за всякие рамки. Милошевич, по словам журналиста, уцелел как политическая фигура благодаря самолично сфабрикованным кризисам, и теперь ему нужна новая война. Любая война, как бы пагубны ни были ее последствия, сослужит ему лучшую службу, чем мир, который даст его противникам время, чтобы организовать сопротивление. Рядом с заметкой была фотография командира боевиков Аркана в берете и солдатской робе, с автоматом через плечо, с волевым подбородком — настоящий народный герой. Посмотрев на него, Ласло вдруг обнаружил, что голоса сомнения, до этой минуты все еще звучавшие у него в голове, мгновенно утихли. Аркан заставлял посмотреть на вопросы добра и зла, «за» и «против», намного проще: противостоять такому человеку хотелось инстинктивно — не требовалось даже особого мужества, — и если деньги в сумке помогут отправить этого бандита в ад, тем лучше. Такая цель оправдывает любые средства.

Вторая статья, по всей видимости юмористическая, была посвящена скандальному происшествию в одной из старых бань — местного правительственного чиновника застали flagrante delicto[65] в купальне Кирая на улице Фё с одним из тех безымянных, с запавшими глазами юнцов, которые всегда околачиваются в подобных местах. История была скабрезная и грустная, но, читая заметку, Ласло невольно перенесся мыслями назад, к своим собственным приключениям в купальнях, этих неспешно текущих мирах, пережитках Оттоманской империи, неведомо как уцелевших в сердце Народной Утопии, словно орхидеи на комиссарском лацкане. Он снова был там! Худой мальчишка, съежившийся на дощатой скамье парной в окружении пожилых мужчин с отвисшими яйцами, набрякшими сплетениями фиолетовых вен, мокрыми газетами…

Он ходил в купальни с отцом или с дядей Эрно, иногда с семьей Петера — по выходным, — и именно в купальне отеля «Геллерт», самой роскошной из всех, Петер впервые поцеловал его, когда они переодевались, чтобы идти домой, пока дядя Петера, Миклош, одевался в соседней кабинке, насвистывая народные песенки. Этот поцелуй был словно капля дождя с чистого неба, разбившаяся о его плечо, повергнув в оцепенение.