Читаем Кислород полностью

— Прогнозы делать трудно, Ларри. Особенно на этой стадии. Приступы оказались сильнее, чем я думал. Несомненно, многое зависит от особенностей самого человека, но совершенно ясно, что со временем она будет все больше нуждаться в постоянном уходе. Я слышал, ваша жена собиралась приехать?

— На следующей неделе.

— Значит, в доме будет еще одна женщина. Очень хорошо. Звоните мне, если у вас будут вопросы. И поговорите с Уной. Она знает свое дело. Она всегда даст вам хороший совет.

— Хорошо, — сказал Ларри.

У него были вопросы. О том, как быть с болью. О том, что именно бывает в самом конце. Но доктор спешил, и вопросы пришлось отложить. Он смотрел, как машина едет по аллее, с урчанием двигателя и хрустом гравия под колесами, потом закрыл глаза и подставил лицо солнцу. Он еще не совсем отошел от смены часовых поясов. Накануне вечером, поговорив с Кирсти («Конечно, конечно. Все замечательно»), он провалился в глубокий сон, но спустя два часа проснулся и провел остаток ночи, прислушиваясь к биению собственного сердца и сопящему дыханию дочери, доносящемуся с соседней кровати. Он знал, что никому ничем не сможет помочь, пока не расслабится, но занакс оказался бессилен подавить захлестнувший его вихрь эмоций. Он решил принять ванну. Надо полежать в ней подольше, может, тогда напряжение спадет и, может быть, ему удастся часок вздремнуть, чтобы хоть как-то сбросить с плеч груз сонливости. Он вернулся в дом, достал несессер и отправился в ванную, которая располагалась в самом конце коридора на втором этаже. На лестнице — ему удалось удержать взгляд, зацепившийся было за разворот журнала «ПЛИЗ!», — он встретил Эллу со священником, которые шли вниз. По всей видимости, Осборн в то утро брился без помощи зеркала. На шее у него красовался порез, а у левого уха засох кусочек мыльного крема. Когда Ларри спросил Эллу, чем та собирается заняться, она сложила губы бантиком и пожала плечами. Священник сказал, что они пойдут в сад и поищут раннюю вишню.

— Ты взяла ингалятор, Эл? — спросил Ларри.

Она показала его.

— Хорошо. — Он погладил волосы девочки. — Будь умницей.

Алек вышел из комнаты и плотно прикрыл за собой дверь.

— Уна еще с ней? — прошептал Ларри.

Алек кивнул.

Они отошли от двери к окну, выходящему в сад.

— О чем она говорила? — спросил Ларри.

— Уна?

— Мама. Сплошной французский.

— Много всего.

— Например?

— Например, кто принес цветы. Каково было в больнице. Она сказала, что хочет съездить в старый дом. В дом бабушки Уилкокс.

— Ого. Я даже не помню, как туда ехать. Ты помнишь?

— Смутно.

— Ты считаешь, что она сейчас в состоянии куда-нибудь ехать?

— Не знаю.

— Нам пришлось в прямом смысле нести ее вверх по лестнице.

— Это то, чего она хочет.

— А она знает, чего хочет?

— Тебе кажется, что ты знаешь лучше?

— Конечно нет. Господи. Совсем не нужно так на меня кидаться.

Он чуть не сказал: «Она ведь и моя мать». Здесь, дома, он вдруг почувствовал, что ему снова четырнадцать лет.

— Может, обсудить это с Уной? Брандо сказал, что она знает свое дело.

— Она знает. Молчание.

— Я буду в беседке, — сказал Алек.

— Хорошо.

— У нее есть звонок.

— Знаю.

— Она сказала, что рада, что ты вернулся.

— Да. Я тоже.

Проходя по саду, Алек услышал голос священника:

— Шестьдесят один, шестьдесят два, шестьдесят три…

С первой же минуты, как он приехал сюда из Лондона, ему захотелось, чтобы другие разделили с ним это бремя. Защитили его. Но теперь, когда эти другие были здесь, он обнаружил, что скучает по одиночеству прошлой недели, когда источающий умиротворение сад пробуждал в нем нечто схожее, а все эти голоса разрушили это чувство. Было трудно сохранять вежливость. И еще труднее было думать.

В беседке было душно от жары и до одури пахло жимолостью. Он оставил дверь открытой и положил рукопись на стол у окна. На полке, где когда-то хранились глиняные цветочные горшки, он расставил словари и другие нужные ему книги, включая экземпляры «Короля Сизифа» и «Вспышки» в переводе Элиарда. Его собственные усилия не смогли завести его дальше первой трети первого акта. После случившегося у Алисы приступа, который в его воображении приобрел мифический размах, он просто физически не мог сосредоточиться. Он как будто лежал между молотом и наковальней, стараясь не думать о том, что будет, когда молот опустится. Он не мог переводить. Не помогло даже письмо Марси Штольц, что переслал ему господин Беква, в котором та признавалась, что «заинтригована» и очень хочет узнать, как продвигается работа. Весь мир за пределами белой калитки «Бруклендза» казался невообразимо далеким, хотя он знал, что Штольц могла позвонить (номер у нее был), и тогда ему придется лгать ей, говоря, как замечательно идет дело и как он счастлив, что выбор пал именно на него.

Он протер очки подолом рубашки, взял карандаш, наточил его и открыл рукопись:

Mineur un: J’ai revé de se moment cent fois. Même quand j ’étais éveillé.

Mineur deux: Et comment termine le rêve?[45]