Читаем Кирилл и Мефодий полностью

И всё же сохранилось множество письменных и вещественных свидетельств, которые дают понятие о размерах иконоборческих репрессий и способах уничтожения церковной живописи. До XXI века в разных пределах бывшей Византийской империи сохранились храмы, расписанные по указаниям иконоборческих властей: вместо изображений Христа, Богоматери и святых — растительные орнаменты, птицы, звери, раковины, корзины с плодами… В этой декоративной манере нетрудно обнаружить прямое воздействие иудейской и исламской доктрин, запрещающих человеческие изображения в религиозном искусстве.

Вообще идеологические влияния, шедшие с левантийского Востока, были чрезвычайно сильны в воззрениях иконоборцев. Это отмечают даже историки и искусствоведы, не склонные задерживать внимание на этническом происхождении и личных симпатиях императоров-ересиархов. Известный знаток византийской религиозной живописи В. Н. Лазарев писал: «Нет сомнения, что партия иконоборцев имела единый центр, где вырабатывалась её сложнейшая идеология, никогда не сделавшаяся доступной простому народу. Это была чисто придворная партия, доктринёрски настроенная, насквозь пропитанная интеллектуализмом. Нельзя было приучить народ, уже более двух столетий поклонявшийся иконам, верить в такого бога, которого никто не мог изобразить. Поклоняться такому богу и верить в него могли лишь интеллектуалистически настроенные верхи, а не широкие народные массы. Вот почему иконоборческое движение кончилось крахом. Как ни было оно глубоко связано с сущностью восточного христианства, в конечном итоге оно затрагивало одну из его основных твердынь, на которых покоилась вся греческая религиозность. Победа иконоборцев была бы победой Востока. Тем самым Византия отстояла свою независимость».

Но пора вернуться к «Прению Кириллову с Аннием патриархом». «Житие Кирилла» сообщает, что Иоанн Грамматик и после того, как был свергнут с престола, не переставал возмущаться по поводу такого неприличного с ним обращения. «Насилием меня согнали, не переспорив меня, — настаивал он, — ибо не может никто противостоять словам моим».

Не потому ли его вызов был однажды всё-таки принят?

«Цесарь же с патрикиями, подготовив Философа, послал к нему (Аннию. — Ю. Л.), сказав так: "Если сможешь юношу этого переспорить, то снова престол свой получишь"».

В какой-то легкомысленно-сказочной раскраске этих слов, между прочим, — ещё одно подтверждение того, что спор не мог состояться в промежутке между 842 и 843 годами, как полагал македонский исследователь X. Поленакович. Ведь тогда Михаил III был ещё ребёнком трёх, от силы четырёх лет. А вот несколькими годами позже молоденький цесарь, слегка разобравшись в том, кто такие эти иконоборцы, сверженные его матерью, и кто таков этот упорствующий в заблуждениях еретик Анний, мог, потехи ради, пообещать старику, когда-то охмурявшему ересью его отца: одолеешь в споре нашего юношу, верну тебе патриарший престол.

Здесь, в скупом житийном сообщении, уже проступает, пусть лишь намёком, характер василевса, любителя розыгрышей, конных ристалищ и словесных перепалок. Для последних у него уже есть на примете свой Философ, которым можно распоряжаться как собственностью, проверяя заодно, точно ли этот солунянин необыкновенно умён и ловок в спорах, или зря о нём шумит молва. Ведь это было бы скучно и неприлично, если бы у него, цесаря, имелись под рукой только воины, министры, евнухи, конюхи, всевозможные любители хлебнуть винца и поболтать о девицах, всякие шуты гороховые, а не было бы, для разнообразия, своего Философа. Надо только как следует юношу вооружить к турниру, потому что опальный еретик и маг, слышно, спуску и теперь никому не даёт и, глядишь, может заспорить неопытного противника до смерти.

Кто уж там и как «готовил» Константина к диспуту? Житие ничего об этом не сообщает, но, надо думать, он и сам постарался разузнать о своём грозном противнике побольше. Что и говорить, Византия за всю свою историю, кажется, ещё не знавала другого человека с такой двусмысленной славой, как этот Иоанн-Анний. Величавой осанкой, внешней привлекательностью, умением запросто сходиться с людьми, начитанностью баснословной он ещё в молодости обеспечил себе доступ в придворные круги. Коготки интригана-иконоборца впервые показал при императоре Льве Армянине. А когда допустил его василевс Михаил Травл в наставники к сыну своему Феофилу, он и этого обаял искусством остроумного спорщика, образцово укрепил в ненависти к почитателям икон.

Однажды, ещё до своего патриаршества, Анний был отправлен Феофилом к арабскому правителю в Багдад — именно с целью козырнуть перед исмаилитами великолепной учёностью, которая процветает при византийском дворе, а заодно и несметными богатствами императорской казны.