Читаем Кимоно полностью

По ту сторону широкой веранды шла усыпанная гравием дорожка, а за ней — японский сад, конек его предшественника, миниатюрное поместье с холмиками и кустами, с неизбежным журчащим по камням ручейком, в котором бронзовый журавль вечно ловил рыбу. Над стеной из красного кирпича, окружавшей здания посольства, красноватые почки вишневой аллеи распускались белыми звездами.

Пространство, занимаемое посольством, — это кусок британской земли. Британский флаг реет над ним, и японские власти не имеют никаких прав внутри его стен. Его многочисленное туземное население — японские слуги, около ста пятидесяти человек, — свободны от тяжести японских налогов, и так как полиция не имеет права входить сюда, процветают азартные игры, запрещенные по всей империи; кварталы служителей, расположенные за домом посла, — Монте-Карло для токийских «бетто» (извозчиков) и «курумайя» (рикши). Однако после поразительного открытия, что профессиональный громила поселился, наподобие Диогена, в старой бочке, в углу обширного пустыря, полисмену было позволено осмотреть сад; но он упустил наглеца, заметившего его присутствие по ту сторону стены.

За исключением зарослей Реджи Форсита, нет ничего японского за толстой красной стеной. Само посольство — точно дом богатого джентльмена из Сити, и могло бы быть перенесено без всяких изменений в Бромлей или Вимбльдон. Небольшие домики секретарей и переводчиков с красными кирпичными стенами и бело-черными фронтонами имеют вид нарядных пригородных жилищ. Только широкие веранды указывают, что солнце здесь греет жарче, чем в Англии.

Лужайка служила миниатюрной площадкой для игры в гольф, причем густые массы японских кустов были оградой, и Реджи потерпел уже много неудач, когда один из немногочисленных в Токио наемных кэбов, заключая в себе особу Джеффри Баррингтона, медленно обогнул угол, как будто нащупывая верный путь среди этого множества зданий.

Джеффри был один.

— Э, старый товарищ, — закричал Реджи, выбегая и тряся огромную лапу друга своей маленькой, нервной рукой, — я так безумно рад видеть вас, но где миссис Баррингтон?

Джеффри не привез жену. Он объяснил, что они должны были нанести первый визит японским родственникам и, хотя их не застали, это было утомительно, и Асако вынуждена была остаться отдыхать в отеле.

— Но почему бы вам не остановиться у меня? — предложил Реджи. — У меня много лишних комнат: ведь образуется целая пропасть между людьми, живущими в гостинице и живущими у себя. Они смотрят на жизнь с совершенно различных точек зрения и вряд ли в чем-нибудь сходятся.

— Есть у вас комнаты для восьми больших ящиков с кимоно, еще нескольких со всякими редкостями, для французской горничной, японского проводника, двух японских собак и обезьяны из Сингапура?

Реджи только свистнул.

— Нет, неужели уже до этого дошло? Я думал, что брак прибавляет только одного человека. Было бы так хорошо, если бы вы оба были здесь, и потом, это единственное место в Токио, приспособленное для жизни.

— Это очень комфортабельное местечко, — согласился Джеффри.

Они пришли к домику секретаря, и гость восхищался его артистическим убранством.

— Совсем, как ваши комнаты в Лондоне!

Сам-то Реджи гордился строго ориентальным характером своего жилища и тем, что оно, таким образом, отличалось от всех его прежних квартир. Но ведь Джеффри — просто филистер.

— Эти фотографии, по-видимому, еще от старых времен, — продолжал Джеффри. — Как поживает маленькая Вероника?

— Вероника замужем за аргентинским магнатом — стадовладельцем, самым отвратительным из всех людей, с которыми я когда-либо избегал встреч.

— Бедняга Реджи! Не поэтому ли вы забрались в Японию?

— Отчасти, а отчасти потому, что один из моих начальников в министерстве посмел заявить, что мне не хватает практического опыта в дипломатии. Ну, он и послал меня набираться опыта в этой смешной стране.

— Это мое последнее вдохновение, — сказал Реджи. — Слушайте!

Он сел к пианино и сыграл грустную пьеску, изящную, нежную и жуткую.

— Japonaiserie d’hiver[18], — объяснил он.

Потом быстрый переход к мелодии стремительной и бурной, со странным журчанием посреди басовых нот.

— Ламия, — сказал Реджи, — или Лилит.

— Нет мотива в этой последней вещи; вы не смогли бы насвистеть его, — сказал Джеффри, который преувеличивал свое филистерство, чтобы сдержать в более строгих границах артистическую натуру Реджи. — Но какое отношение имеет это к леди?

— Ее фамилия Смит, — сказал Реджи. — Я знаю, что это почти неприлично и страшно досадно, но другое ее имя Яэ. Что-то хищное и дикое, не правда ли? Похоже на крик птицы в темноте ночи или клич каннибалов в походе?

— И это восточная версия Вероники? — спросил его друг.