Быть может, и среди этих есть у нее родственники? Асако вздохнула. Что в самом деле знала она о своих далеких родных? Правда, она могла вспомнить своего отца. Она могла представить себе большие, темные, блестящие глаза, тонкие черты лица, исхудалого от чахотки, которая и убила его, нежность голоса и манер, совсем не похожих на то, что она знала с тех пор. Но это все исчезло так быстро. После она знала только добросовестную, но холодную заботливость Мурата. Они рассказали ей, что мать умерла при ее рождении, что отец был очень несчастен и покинул Японию навсегда. Ее отец был очень умный человек. Он читал все английские, французские и немецкие книги. Умирая, он приказал, чтобы Асако не возвращалась в Японию, потому что там мужчины дурно обращаются с женщинами, чтобы она воспитывалась вместе с французскими девочками и вышла замуж за европейца или американца. Но Мурата не могли рассказать ей никаких интимных подробностей о ее отце, которого они и сами не очень хорошо знали. Точно так же, хотя они и знали, что у нее есть богатые родственники, живущие в Токио, они не были с ними знакомы и ничего не могли сказать о них.

Ее отец никаких бумаг не оставил; только фотографию — портрет изящного, красивого мужчины с грустным лицом в черном пальто и кимоно, и французское издание «Мыслей» Паскаля; в конце ее были записаны адреса мистера Ито, адвоката в Токио, через которого получались дивиденды, и «моего кузена Фудзинами Гентаро».

Глава VII

Посольство

Есть мир, росой омытый,

Все тот же он!

Наша жизнь работает, как вязальная машина, испорченная и починенная в разных местах. Она рвет многие нити, они висят и забываются при дальнейшей работе, а иной раз связываются опять через несколько лет. Эти нити — наши старые дружеские связи.

Первая нить из периода холостых дней Джеффри, ввязанная снова уже в его женатую жизнь, была дружба с Реджи Форситом, шафером на его свадьбе, назначенным потом секретарем посольства в Токио.

Реджи получил телеграмму, извещавшую о приезде Джеффри. Он был очень обрадован. Он уже достиг той ступени в жизни изгнанника, когда бывают необычайно счастливы, если удается увидеть прежнего друга. В самом деле, он уже начинал чувствовать себя пресытившимся Японией, ее очень скудными развлечениями и монотонностью своих дипломатических коллег.

Вместо того чтобы идти играть в теннис (его обычное занятие после полудня), он провел несколько часов, приводя в порядок свои комнаты, переставляя мебель, перевешивая картины, особенно заботливо раскладывая свои восточные редкости, новейшие приобретения — его последнюю страсть в этой стране скуки. Реджи собирал коллекцию Будд, китайских трубок и лакированных ящиков для лекарств, которые называются по-японски «инро».

— Не в коня корм, — пробормотал Реджи, рассматривая своего псевдо-Корина, тонкий рисунок рыбок на перламутре. — Бедняга Джеффри! Он-то настоящий варвар, но, может быть, она заинтересуется. Эй, То! — позвал он вялого японского слугу: — Принесли вы еще цветов и маленькие деревца?

То доставил из отдаленных частей дома известное количество карликовых деревьев, рассаженных, как миниатюрный ландшафт, в плоских фарфоровых вазах, и целые охапки веток с распускающимися цветами вишни.

Реджи расположил цветы в виде триумфальной арки над столом, в углу, где стояла молчаливая компания Будд. Из деревьев он выбрал своего любимца, карликовый кедр, и поместил его между окном, выходящим на залитую солнцем веранду, и старинными золочеными ширмами, где среди нежного сияния была изображена вся комическая пестрота процессии императора во время путешествия: работа художника Кано, жившего три столетия тому назад.

Он прибрал книги, валявшиеся в комнате, — внушающие отвращение японские грамматики и никогда не раскрываемые работы по международному праву; на их место он положил тома стихов и мемуаров и английские иллюстрированные журналы, разбросанные в художественном беспорядке. Затем он приказал То вычистить серебряные рамки его фотографических снимков — портретов красивых женщин, подписанных христианскими именами, дипломатов в парадных мундирах и изящных иностранцев.

Изменив серьезную атмосферу своего кабинета так, чтобы он производил впечатление милой небрежности, Реджи Форсит закурил сигарету и вышел в сад, улыбаясь собственному нетерпению. В Лондоне он никогда не стал бы беспокоить себя ради «старины Джеффри Баррингтона», который был ведь во всяком случае филистером, не имеющим понятия о сущности вещей.

Реджи был стройный, изящный молодой человек с густыми, красивыми волосами, зачесанными со лба прямо назад. Слегка выступающие скулы придавали ему немного хищный вид, а подвижные голубые глаза, казалось, никогда не глядели спокойно. Он был одет в костюм флотской саржи, плотно прилегающий к телу, черный галстук и серые гамаши. Он был невинен и чист настолько, насколько может быть таким молодой дипломат.