Читаем Художник войны полностью

Теплые летние лучи подкрадывались сквозь щели входа, разрезая своими потоками капельки пыли, витающей в воздухе. Муха продолжала выделывать выкрутасы над кроватью, приземляясь на одеяло и взлетая снова. Стул, как немой собеседник, смотрел в другую строну от человека, который лежал под картиной скрючившись и с каждой минутой стонал все громче. Словно пытался вытянуть пулю, приносившую ему жуткую боль, – она разрывала его внутренности, пекла, как пламя. Кромсала нервные окончания в судорожном болезненном спазме. Он пытался вытянуть ту пулю, к которой не доберется ни один хирургический нож, потому что она плотно засела в самой чувствительно части людского тела – в душе.

Лагерь ополчения просыпался, кто-то брел к небольшой реке, несколько солдат смеялись и курили возле покромсанного и местами обгорелого танка Т-72. А из палатки Художника все сильнее раздавался нечеловеческий, дикий, как крики раненого кита, вой.

Прошел месяц после гибели отца. Война близилась к концу. Военным группировкам «Новороссии», при поддержке нескольких тысяч солдат из регулярных российской армии, поставках оружия, сотнях единиц бронетехники из России, удалось оттеснить украинскую армию, заняв половину Донбасса – часть Донецкой и Луганской областей. Вдоль границы с обеих сторон уже строили стену.

Появились свои суды и милиция. Официально это территория называлась Новороссийский автономный округ в составе Украины. Но власть принадлежала главам ЛНР и ДНР, а тех, в свою очередь, контролировали спецслужбы Кремля. Наступала первая военная зима.

Художник шел мимо колонны танков и БТРов. Впереди из КРАЗа выскакивали солдаты. Дальше кто-то разгружал провиант. Военные действия почти прекратились. Пограничная зона с украинскими войсками осталась и, более того, укреплялась с обеих сторон. Непонятно, что будет происходить весной. Хотя перемирие официально заключено, но все готовились к войне. Поэтому сейчас в лагерь прибывали новые отряды «ополченцев», а его вызвали в штаб.

Возле палатки командира толпились люди. Среди них несколько знакомых.

– Виталя, друг, что такое? – обратился Художник к приятелю.

– Э, брат, бабки не хотят давать. Обещали по $ 400 еще в прошлом месяце, да никто не чешется, – ответил Виталя, коренастый мужик лет тридцати.

Люди переговаривались, приглушенно ругались, а вдалеке послышались выстрелы.

– «Укропы» никак не успокоятся, – недовольно пробурчал Виталий и отошел вновь к толпе.

Художник вошел в штаб. Усатый комбат склонился над картой, в углу кто-то дремал, за столом сидели несколько российских офицеров и что-то писали.

– А, Антон, проходи, – сказал комбат, не дав ему поприветствовать по форме.

Художник прошел в глубь палатки и стал возле стола с картой, а в это время командир продолжал чертить что-то, но через минуту один из российских офицеров поднял голову от листа с бумагой.

– Что хочет то бычье, которое у входа собралось? – обратился офицер к комбату.

Тот замешкался, не знал, что ответить. Возникла неловкая пауза.

– Слушай, я тебе русским языком в прошлый раз объяснял: всех, у кого большая задолженность по зарплате, на передовую, в горячую точку. Ты что не понимаешь, как экономить нужно? – неожиданно грубо заговорил русский.

– Дмитрий Никола… – хотел было сказать комбат, но собеседник прервал его отборным матом.

– Молчать, ты не понимаешь с первого раза, похоже. Сам пойдешь на передовую, я тебя научу дисциплине, угрохаю, как пить дать, ты, что думаешь, незаменимый? – русский проговорил спокойным гробовым голосом, оттого его интонация звучала угрожающе.

В палатке повисла напряженная тишина. Российский офицер, словно не замечая никого, смотрел в сторону командира, а тот, сконфузившись, бесцельно водил по карте карандашом.

В тот день Художник покинул пост командира роты, перешел в отдел обеспечения, объясняя сослуживцам, что устал от всего на свете, не знает, где увидеть знаки, которые подает ему судьба.

В большом ангаре рядами стояли тюки с формой, дальше сваленные в кучу сапоги, а еще дальше в картонных ямщиках консервы. Сюда почти никто не заходил. Редко когда подъезжала машина, выгружалась и уезжала.

Художник дотемна ходил по ангару, словно хотел вытоптать свои мысли. Перед его глазами проплывала шахта, Люба, дети. Иногда он поднимал руки, как будто хотел выхватить из воздуха что-то существенное, то, что мог видеть только он один. Но рука его проваливалась в пустоту, не находя опоры, как у альпиниста, который делает ошибочное движение и не удерживается на выступе.

А потом Антон услышал, что случилось несчастье с отцом Владимиром, который помог ему освободиться от игромании. Тот якобы начал открыто выступать против «ополчения», бойцы которого грабили прихожан и обещали «попу свернуть шею». Кто это делал, Художник не знал, поэтому, взяв увольнительную, поехал к батюшке в Ровеньки.