Читаем Художник войны полностью

«Убивал ли я? Пойми, запад и восток Украины в корне отличаются друг от друга: разная история, разные герои – разные понятия и склад ума. И пока не стоял вопрос ребром относительно различий, не было конфликтов. А сейчас кто-то на этом сыграл для разделения и теперь два пути: рубить корни или разойтись. Но это лишь капля в этом котле, что сейчас заварили. Не я пришел к ним, западноукранцам, в дом, а они вторглись к нам, поэтому я их убиваю». – Подписавшись «Художник», он без промедлений нажал на Enter и рухнул спать.

Эта переписка длилась больше месяца. Каждый раз Сергей обращался к разуму Антона, но тот каждый раз говорил, что это война ради будущего, так жить нельзя как они – прозябать в шахте – в 50 лет шахтеры уже старики. Где искать смысл, если его нет – нужно самим брать и строить свое будущее.

В ответ мюнхенский брат впадал в причудливые фигуры словесности, чтобы достучаться до Антона.

«В своей жизненной форме бытие сосредоточено только в точечном диапазоне «здесь и сейчас». Именно поэтому жизнь протекает, как на острие ножа, на самой его острой части. Человек видит и слышит по-настоящему только в короткий миг, миллиотрезок времени. Это свойство статично. При этом бытие никуда не движется, на него по наклонной жизненных событий приближается небытие. По сути, мы не приближаемся смерти, а смерть приближается к нам. Человек стоит, подобно столбу в поле, к которому на огромной скорости мчится грузовой автомобиль небытия, чтобы когда-то его раздавить и соединить с небытием. А ты выходишь навстречу этому грузовику. Он тебя собьет и всё. У тебя же дети», – писал Сергей.

Он считал, что важно понимать жизненные законы – на всякое разрушение жизнь отвечает еще большим разрушением. В ответ приходило письмо:

«У нас другая страна, люди сильно поменялись, война и грохот от взрывов сделали свое дело – теперь они не хотят жить в Украине. Неужели ты от проживания в Мюнхене настолько далеким стал? Неужели ты не понимаешь нынешнее положение и конфликты? Мнения людей таково, что запад воюет с террористами и оккупантами, а восток воюет с фашистами у власти. Возможно, это разработанный сценарий, а может, стечение обстоятельств и ответная реакция на них. Я не знаю. Мы знаем лишь то, что нам позволяют знать. Надеюсь, что сам того не желая, каким-то образом помог тебе понять… хотя бы меня понять… Хотел бы тебя понять, почему ты такой ярый сторонник и национальный борец, но не хочу заочно, лучше лицом к лицу, если даст Бог время и место для встречи», – ответил Художник и выключил компьютер.

В кабинете Ильича нервно замигала одноименная лампочка в люстре. Военный комендант что-то писал на листочке формата А4. Медленно выводя символы и знаки почерком первоклассника, Ильич от усердия высунул краюшек языка, как делал в школе. А в школе, как вы понимаете, Ильич, если точнее – в мирской жизни Павел Резников, делал многое, что можно и чего нельзя. Но по большей части чего нельзя.

Однажды он не хотел идти на урок математики – не любил эту «королеву и служанку наук». Дело было в шестом классе. Пашка, или как его называли в классе – Гвоздь, решил сорвать урок. Имя и фамилию учителя по предмету он уже не вспомнит, хотя точно знал, что в школе его называли Сухарь – поджарый, худощавый мужчина под сорок лет, редко улыбающийся и влюбленный в математику больше, чем в свою жену. В тот день он прошел по коридору и повернул на лестницу, чтобы подняться на третий этаж – там будет урок. А в это время Гвоздь, сбегал в столовку, стырил ведро помоев, накрыл его полотенцем с надписью «для рук» и быстрее учителя примчался на третий этаж. Когда Сухарь дотронулся ногой ступеньки лестницы, шустрый Пашка перевернул ведро и деру в класс – обеспечивал себе алиби.

В голове уже вертелась фраза, как на улице будет хвастаться соседским мальчишкам – «подмочил репутацию Сухарю». Но на беду Гвоздя и счастье верного слуги математики, в тот момент, когда огрызки, недоедки и недопитки под силой притяжения рванулись вниз мутной, коричневатой массой – именно в тот момент учителя остановила директор школы. Она что-то хотела сказать Сухарю, но не успела – вмиг рыжая, борщевая струя обняла упитанное тело, обтянутое бело-синим платьем.

«Ох, и досталось мне тогда. Помню, стоял на коленях на линейке перед всей школой, а дома батя так выпорол – до сих пор шрамы на жопе», – улыбаясь своим воспоминаниям, мысленно произнес Ильич.

Размышления коменданта прервал стук в дверь. Вошел Митяй, в руке у него несколько отпечатанных на принтере бумаг.