Читаем Художник войны полностью

На «проходке» жизнь закаляет человека, как будто прижигает его раскаленным железом. Проходческие забои – это тупиковые выработки, проветриваемые за счет относительно небольших вентиляторов. Эти вентиляторы стоят на свежей струе шахтного воздуха, который по специальным тканевым трубам подается в тупик. Но из-за того, что вентилятор часто ставится в нарушение правил безопасности на исходящей струе, а труба порвана и в забой подается мало воздуха, температура достигает более 40 градусов, проходчики работают в одних трусах, каске, сапогах и на ремне коногонка.

Как-то Ярослав подтягивал двухсоткилограммовый «рештак», упираясь спиной в бока выработки, двигал его к конвейеру. Потом плюнул и приподнял его, пытаясь быстрее передвинуть. Раздался такой звук, как будто с дерева упал человек. Хрустнули позвонки, а спинные мышцы он «сорвал», так сильно потянул, что месяц провалялся в больнице.

А бурсит? Это заболевание, при котором воспаляются суставные сумки, сопровождающееся образованием жидкости на суставах. Все, почти все проходчики и ГРОЗы сплошь с бурситом. Часто на больничном – выкачивают жидкость. Тяжелый, рабский, иногда не человеческий труд – и все ради лишней пары-тройки тысяч гривен.

Когда Ярик еще находился в Ровеньках, линия фронта подступала к городу. Периодически были слышны взрывы, недалеко от него в частные дома упала ракета, убив четырех мирных людей. В местной газете потом несколько раз печатали фотографии фрагментов корпуса ракеты У, лежащей в огороде, а рядом бабушка в выцветшем платье, фартуке и калошах на босу ногу.

Опускаясь в шахту, шахтеры каждый раз обговаривали все слухи, все сплетни, все новости.

– Слышь, – толкал в бок Ярика старый проходчик по кличке Дед. – а вот говорят, что Коломойский вывел 200 «Градов» к границе Донецкой области и говорит, что расхерачит, все подчистую, нахер эти дончане нужны, говорит.

И так каждый день. Людская злость, настоящая людская злость, копится по капле. Она заполняет емкость в душе человека, не оставляя места ни для иного мнения, ни для логических аргументов.

– Они окружили нас и хотят, чтобы мы сдались? – кричал Ярослав перед уходом в «ополчение» своей жене. – Понимаешь, я должен идти защищать свой край. Я же мужик, во мне столько всего, что их порву, загрызу на месте.

Эти слова Ярослав потом пересказал Художнику. Отказался от оплаты «ополченцам». Сейчас они ехали по проселочной дороге, БТР трясло, а Ярослав держался за правый карман – там лежала фотография: его пятилетний сын на утреннике в детском саду стоит в костюме Спайдермена.

Или вот Рома, позывной Худой. Холостой гуляка, сильно пьет. Сухощавый, как фонарь. Сейчас почесывал себе по руке, там еще не зажила рана. Не работающий. Хотя и пришел ради денег – платят по $ 400 в месяц, но теперь уже так погряз в желании отомстить «украм», что не может остановиться.

В тот день «ополченцы» опять нарвались на засаду. Художник сидел с левого бока БТР, рядом свистели пули, где-то прогремел взрыв. Когда начался бой, украинский снайпер снял Ярика первым. Увесистое тело покатилось мешком по борту бронемашины. Художник спрыгнул за ним, что его и спасло. Следующим буквально через миг оказался Худой, упавший бревном на асфальт. БТР остановился: впереди, сразу за резким поворотом, завал из деревьев. Художник подскочил к Ярику, но темно-бурое, глубокое пятно дыры от пули в височной доле не оставляло шансов даже для проблесков жизни. В глазах, как затухающий свет ламп автомобиля, еще видны были проблески чего-то живого. Словно они взывали о помощи. В них как будто застыла картина, как протягивающего руки мальчика засасывают темные тени. Через какую-то секунду Художник уже смотрел в омертвевшие, стеклянные глаза. Ненависть, словно зримая волна, поднималась в невидимых материях души художника. В его мире все переворачивается вверх дном. Ярика, которого он помнил лет с пяти – уже нет. Каждый день по сантиметру закрывается дверь в то прошлое, которым он жил. Он было собирался выскочить и громить гадов, когда подоспели два танка, атаку отбили.

В палатку Художник вернулся поздно вечером. В нем боролись два желания – проверить почту и упасть на кровать. Победило первое. Прочитав письмо от Сергея, он откинулся на стуле. Перед ним всплыла картина – окровавленные руки чуть дрожат, нож поддергивается от напряжения, капли крови, как будто капельки с раздавленной кисти винограда, падают на землю и тут же пропадают, впитываются в чернозем, как будто возвращают дань, оброк, налог бытия в казну небытия. Прах ты и в прах обратишься. Прямо перед ним лежит голова Николаева…