Читаем Художник войны полностью

Позвал Митьку и вместе с ним на мэрском автомобиле погнал по городу. Комендант и его зам ходили по магазинам, заглядывали в ларьки, разговаривали с жителями. Проходя по улице, они увидели вывеску «Стоматология». Вход в клинику охранял ополченец. Оказывается, хозяин сбежал, но зубное оборудование вывезти не смог, и теперь боец стоял у входа, чтобы никто не разграбил оставшееся.

При виде зубной клиники сердце Ильича учащенно застучало.

– Митька, пошли, мне там кое-что взять нужно, – скомандовал он заму.

Стерильная чистота клиники привела коменданта в благоговение. Походив по комнатам, он сел в стоматологическое кресло, открыл рот и замахал рукой: давай, мол, Митька, лечи зубы! Оба засмеялись.

Ильич впервые чувствовал себя в «зубной» так расслабленно. В детстве каждый поход в клинику доводил его практически до истерики.

И тут Ильич увидел то, зачем пришел сюда, – на столике лежала брызгалка с резиновой грушей – в нее набирают воду для ополаскивания рта. В детстве, сидя в кресле у стоматолога, он желал одного – чтобы прекратили сверлить. И только спасительная процедура ополаскивания рта обрывала его страдания. Эта брызгалка стала для Ильича символом ухода от мучений.

– С детства ее хотел стырить, еле сдерживал себя, – сказал он Митьке, засовывая грушу в карман штанов.

В тот вечер Ильич лег спать довольным. Он разостлал постель на большом кожаном диване, включил настольную лампу с зеленым абажуром. В мэрском кабинете воцарилась тишина. Неяркий свет падал на стопку бумаг, тарелку с ложкой и украденную из стоматологии брызгалку. В какой-то момент комендант взглянул на нее и с по-детски довольным лицом и ощущением безопасности немедленно провалился в сон.

На следующее утро Ильич проснулся в прескверном настроении. Ему всю ночь снился врач-стоматолог, который пытался схватить его огромными, как два ковша, руками. А он, маленький, бегал по городу, скрывался за деревьями, пятиэтажными домами, при этом «Годзилла-врач» ступал своими лапами по асфальту, оставляя в нем глубокие отпечатки.

Чувство безопасности покинуло Ильича, на душе опять заскребли кошки, а жизнь представлялась скучной и пустой. Раздосадованный комендант положил брызгалку в стол и закрыл ящик на ключ.

Вошел Митяня и сообщил, что сегодня приемный день.

– Ах, да, чуть не забыл: люди нуждаются в опеке, – усмехнулся Ильич так, как улыбался поджаренному попугаю.

По спине Митяни пробежал холодок, правда, он так и не понял – отчего.

Ровно в 12 часов начался прием граждан. Первой вошла старая-престарая бабушка. Она плохо видела и слышала. Кое-как Митяня растолковал ей, что вместо мэра теперь военный комендант.

– Какой такой комедиант? Петросян, что ли? – удивилась посетительница.

– Короче, бабушка, что нужно-то? – вышел из положения Ильич.

– Нужно, нужно! – довольно закивала головой престарелая ровенчанка.

И начала рассказ. С 1938 года начала. Ильич, услышав дату, махнул рукой: садись, Митька, на стул – это надолго. А бабушка продолжала: когда она была маленькой, то любила выходить в садик возле дома. Там росла груша, рясная, как звезды на небе, а груши на ней были сладкие, как мед, и размером с кулак.

– Бабушка, давай ближе к делу, – недовольно буркнул комендант и подумал, не достать ли ему из стола брызгалку – для успокоения нервов.

– К телу, телу, ага, ага, – закивала посетительница, утирая рот краем платка.

И продолжила: груша постоянно пускала отростки. А ее мать, Авдотья Свиридовна, ругалась, что дети не следят за садиком, заставляла дочку вырывать грушевые отростки с корнем. А потом…

Рука Ильича потянулась к ящику в столе. Через минуту он не выдержал, достал стоматологический предмет, потрогал, нажал на резиновую грушу и даже легко улыбнулся.

А рассказ тем временем перерастал в повесть: мать умерла, потом была война. Жрать груши приходили фрицы, потом красноармейцы. Потом Победа. Пришли из НКВД – забрали отца: тот побывал в плену. Затем индустриализация. Выросла новая груша. Бабка вышла замуж, собирать груши стали уже ее дети. Потом все умерли. Кроме бабки. Потом выросла еще одна груша, которую недавно начисто оборвали казаки.

Вот бабушка и пришла пожаловаться на «окаянных выродков, которые обнесли ее любимое дерево».

Ильич встрепенулся. С этими манипуляциями с брызгалкой он совсем потерял нить повествования. Но, услышав, что дело приняло современный оборот, словно проснулся. Встал, поправил куртку и торжественно объявил:

– Усе уладим! – и указал бабке на дверь.

В тот же день в местных газетах вышел указ: «Ни один из членов самообороны или казаков не имеет права просто зайти и что-то у вас взять. Если вы увидите, что человек голоден, можете ему сами дать булку хлеба. Никто из наших, особенно из комендатуры, с масками и оружием не будет ходить по огородам, грушам и магазинам. Если столкнетесь с подобным, сразу звоните нам: это – бандитизм».

На этом Ильич решил завершить прием граждан и как-то иначе разнообразить свою жизнь.

– Слушай, Митянька, а своди-ка меня в шахту – интересно поглядеть, – попросил он своего зама.