Читаем Хрустальный ключ полностью

— А что это вы не предложили ему в упор: Ардальон Петрович, миленький, расскажите-ка, пожалуйста, что делали прошлой ночью? — спросил Норцов и вдруг подпрыгнул под самый потолок «Победы». Так тряхнуть машину могло только у начала Тополевой улицы, где черная лента разморенного жарой асфальта выгибалась горбом над какими-то трубами.

— Эксперты определят, что за рукопись. Зачем раньше времени пугать человека.

Шофер остановил машину прямо под цифрой двенадцать — черным по белому на эмалированной трафаретке. Я нажал на кнопку звонка и вскоре за массивной, точно бронированной калиткой, зашлепали тапочки, заскрипели задвижки. Потом предупредительный женский голос провозгласил:

— Хто-йтто?

Но вопрос был, видимо, чисто риторическим, потому что пузатая женщина, задавшая этот вопрос, уже стояла перед нами полируя грязноватым фартуком руки.

— Суздальцев Митрофан Анисимович здесь проживает? — спросил я, хотя уже утром выяснил, что по Тополевой, 12, проживает Суздальцев Митрофан Анисимович, бывший снабженец промкомбината, а ныне пенсионер.

— Проживает, отчего же не проживает, — сказала женщина, продолжая протирать фартуком левую руку.

— Можно его сейчас увидеть?

— Отчего же нет, можно и увидеть.

— Разрешите войти? Или вы его сюда пригласите?

— А входить-то зачем, коли его дома-то нету?

— Так вы же сказали: можно увидеть.

— Кому можно, а кому нельзя, — плутовала она.

— А если пояснее, — пробубнил Норцов.

— Так я же говорю: кому можно, тому можно, а кому нельзя, тому нельзя.

— А кому можно? — полюбопытствовал я, чтобы разорвать этот заколдованный круг.

— А пассажирам небось можно.

У Норцова глаза на лоб полезли от удивления.

— Каким-таким пассажирам?

— А таким, что лётают.

— Отбыл, выходит, Митрофан Анисимович? — сказал я.

— Отбыл, отбыл, отправился, — порадовалась она моей понятливости. — Лётает себе да лётает, греха не боится, что твой журавель лётает.

— А когда улетел Митрофан Анисимович?

— Сегодня, пожалуй? — вылез в суфлеры встревоженный Норцов.

— Ноне, ноне! — заутешала его она. — А может, ишшо и сидит, голубь сизый. Может, ишшо самолета нету. Аль билета не достал. Да, нет, достал. У него рази такое бывает, чтоб не достал.

— Лихой Анисимыч-то ваш? — подзадоривал я ее. — Вчера и лететь даже не собирался, а вот — на тебе, нету.

— А ему долго, что ли? — ликовала она. — Он у меня прыткий, раз-два — и в дорогу. Старухе: будь здорова — и тама.

— И далеко ль он у вас летает?

— Да все ж туда же, куда и все.

— А все куда ж?

— Да в Москву, ясное дело.

— Не близкий путь, ох, не близкий.

— Да уж не близкий, — согласилась со мной баба. — И то сказать — расходы, гостинцы да гостинцы.

— Назад когда ждете?

— А когда приедет, тогда и жду.

— Адресок-то он вам хоть оставил, для писем, для телеграмм — мало ли что?

— На что адресок-то мне. Пока письмо туда-сюда иттить будет, мой-то и сам домой завернет.

Но билет на имя Суздальцева ни на один из сегодняшних рейсов в аэропорту зарегистрирован не был. Я на мгновенье застыл в полном бездумье.

— Сбегаю к экспертам, от них можно ждать новостей, — предложил Норцов.

— И от Максудова тоже можно ждать новостей, — добавил я очнувшись. — Загляни к нему по дороге. И передай справочному отделу, окошечко в коридоре, сразу же за криминалистами, вот эту заявочку, — я набросал на листке из отрывного календаря:

Сбоку пометил, как врачи на рецепте: «Cito!» Ксаверий Аверьяныч, старичок в зелененькой гимнастерке, ведавший у нас справочными службами, закончил в свое время классическую гимназию и страсть как уважал латынь. — А заодно — карты Средней Азии достань из шкафа.

Уф! Наконец-то последняя подшивка — топографические схемы горных районов. Принялся за нее лениво: географическая моя энергия уже иссякала — и вдруг обмер: близ пограничных хребтов Памира вилась пунктирная змейка и под брюшком у нее стояло: Сусинген. Вот так Налимов! Позвонил Торосову: пускай по соответствующим каналам предупредит тамошних людей. Ну вот, а теперь пришла пора переключиться на Максудова, который в этот раз появился и вовсе без стука.

— Одна учительница нас посещала. Говорит, был на заочном отделении Арифов. Преподаватель. Биологический факультет. На общем собрании института его критиковали сильно: вейсманист-менделист-морганист. Больше всех Налимов критиковал: «Не позволим бросать тень на материалистическую науку». Потом заявление об уходе подавал.

— Кто? Налимов?

— Нет, Арифов. Факт нуждается в проверке, — педантично ответил старший лейтенант.

В руках у Норцова, влетевшего в комнату, были карточки с грифом справочного отдела. Нетерпеливо выхватив их у Норцова, я бегло отметил про себя, что о Снеткове и Суздальцеве зелененький старичок знает не больше нас. Уткнулся в третью карточку. Ага, Арифов! Под конвоем вопросительных знаков: