После возвращения из Утятина Португалов проверил свои расчеты и, провел мелом косую черту по каменному полу новой лаборатории, разделив подвал на две половины. Черта обозначала стену, которую он собирался поставить, используя собранные кирпичи. Цемента, которого ему удалось выпросить на фабрике, было слишком мало, поэтому стена получилась хлипкой, скрепленная жидким раствором. Будь у Португалова больше времени, он бы, конечно, нашел способ найти замену цементу, и соорудить нечто более основательной. Кирпичей у него было с избытком. Но, во-первых, не было стопроцентной уверенности, что место выбрано правильно, а во-вторых, Португалов торопился. Он чувствовал то, чего, возможно, не чувствовали остальные обитатели города — зыбкость и эфемерность их существования. И было еще третье, в чем он боялся себе признаться. Загадочный лес, из которого не было пути назад, стоял на его пути. И дороги, чтобы обойти это место стороной у Португалова не было.

Наученный прежним опытом, Португалов оставил в стене два смотровых окошка, застеклив их и постаравшись как можно лучше замаскировать, так чтоб с той стороны они не были заметны. А с этой стороны они были прикрыты репродукциями, вырезанными из журнала Нива за 1912 год. Вася выпилил для картинок рамки из крышки картонного ящика из-под реактивов и повесил на стену.

Наконец опыты возобновились. За стеной было тихо. Несколько раз за день Португалов или Вася отодвигали картинки и заглядывали в окошко, но на запретной половине ничего не менялось. Там было пусто, только ряды кирпичной кладки, освещенные светом, висящей под потолком электрической лампочки. Иногда Португалову казалось, что свет начинает меркнуть, а воздух густеть. Однако каменный пол под ногами был незыблем, а меркнущий свет можно было списать на перепады напряжения.

Так проходил день за днем, но ничего не менялось. И беспокойство иного рода овладело Португаловым. Не совершил ли он ошибки, перенеся лабораторию на новое место? Вдруг дело было именно в этом, а не в производимых им манипуляциях. Он постепенно наращивал мощность установки, но все было безрезультатно.

21

Между тем жизнь наружи двигалась своим чередом. На электростанции судачили о взятии Утятина белыми. Общее мнение было таково, что очередь за Щигровым. Кто-то собирался к родне в деревню, чтобы пересидеть там возможную мобилизацию и уличные бои, кто-то, как монтер Коля Перецветов, записывался в рабочий батальон. Бойцы батальона ежедневно, после работы ходили на Самохину пустошь, практиковаться в стрельбе из трехлинеек и, под руководством кочегара Фадеева, бывшего унтер-офицера, обучаться хождению строем и штыковому бою. Проезжавший однажды мимо места занятий комполка Трофимов переговорил с Фадеевым, и на следующий день, для постановки военной подготовки на более высокую ступень, из команды выздоравливающих был выписан комроты Иван Самокиш.

Наскучивший долгим бездельем Самокиш не стал ждать оказии, а прибыл своим ходом, стуча костылями. Фадеев, человек невоинственный, несмотря на свою сугубо военную внешность, а был он рыжеус, коренаст и подтянут, и имел к тому же два георгиевских креста, приказал принести для нового командира пенек, чтоб тому было на чем сидеть, и с облегчением передал бразды правления. Самокиш объявил, что преподаст начала действия в рассыпном строю в составе взвода и роты, и ввел такую муштру, что на другой день на занятие явилось гораздо меньше народу. Хладнокровный Самокиш утешил оставшихся, объявив им, что они, как люди подготовленные, будут в случае чего первыми кандидатами на командирские должности, а те байстрюки, которые решили отсидеться, от судьбы своей не уйдут, и все одно будут поставлены под ружье, не красными, так белыми. Но уже не как тактически грамотные, подготовленные бойцы, а в качестве пушечного мяса. Так что будут ими болота мостить да ямы конопатить. Вдохновленные этими, сказанными от сердца, словами, пролетарии прокричали Самокишу троекратное Ура и с удвоенным рвением принялись бороздить Самохину пустошь по всем направлениям.

— Орлы! — сказал, с чувством выполненного долга, бывший унтер-офицер Фадеев и, упав, на правах ветерана, под серый от пыли бузиновый куст, уснул мертвым сном.

22

Обо всех этих интересных событиях Португалову докладывал Вася, трудно было понять, как ему удается повсюду поспеть и во всем поучаствовать. Впрочем, увлеченному работой профессору было недосуг следить за мальчишкой, это и не требовалось. Вася, на манер Конька-Горбунка, появлялся, как из-под земли, лишь только в нем возникала надобность. Однако на войну Португалов его не пустил. И даже не пожалел времени, лично встретиться с Фадеевым, на предмет того, чтоб Васю ни под каким соусом не брали в рабочий батальон.

— Об чем речь, Мечислав Янович. — добродушно сказал, хорошо знавший профессора, Фадеев. — Куда ему? Пусть сначала молоко на губах обсохнет.

Профессор обласкал кочегара теплым взглядом агатовых глаз. — О, вы его плохо знаете. У этого юноши большое будущее, он везде, как это сказать по-русски, просочится, как ручеек.