Читаем Хранить вечно полностью

Правда, у Яши все время предательски сосало под ложечкой и к горлу подкатывал противный ком, но разве мог он признаться в этом? Соловейчик убеждал его, что если это называется морской качкой, то, очевидно, слухи о страшных тайфунах в Тихом океане, цунами, грозных штормах и прочем сильно преувеличены.

Наталья Истомина не посрамила чести прадедов-адмиралов и ходила по кают-компании широким мужским шагом, не придерживаясь за столики. Она беспрерывно курила папиросу за папиросой. Окончательно покоренный старпом Андрей мысленно называл ее «мечтой моряка».

Трое влюбленных на борту «Сахалина» не скрывали своих чувств от окружающих. Самым постоянным оказался Перн. Для синеокой Марии он придумывал ласковые и нежные имена. Влюбленному австрийцу Мария Бергут казалась королевой Марго, мечтательной и пылкой Маргаритой Валуа. Ей посвящали «оды» многие доморощенные поэты из числа пассажиров. Но бесспорными претендентами на сердце Марии считались только Антон Перн и Саша Кац, хотя австриец совсем не пользовался взаимностью. Мария по-прежнему относилась к нему с холодным пренебрежением.

Обладатель мифических миллионов — маленький, толстенький снабженец не был влюблен. Он лишь удачно разыгрывал эту роль, и его любимую песенку «Разменяйте мне семь миллионов…» Мария, как видно, принимала всерьез. Она смотрела на Сашу почти благосклонно и отвечала… «Ананасами в шампанском» Игоря Северянина.

Саша сделал круглые испуганные глаза и обратился к товарищам с шутливой речью:

— Граждане! Что ж это такое? Куда деваться несчастным влюбленным, у которых нет никаких миллионов? Сегодня она, видите ли, требует, чтобы ей подали ананасы в шампанском, а завтра — извольте налить шампанским ванну, в которой будет купаться! Верьте Кацу, этого следует ожидать от особ с королевским аппетитом. Нет уж увольте! Кац добровольно исключает себя из сонма унылых поклонников.

Старпом Андрей неотрывно смотрел на смуглое лицо Истоминой, заглядывал в серые насмешливые глаза. Но все это было бесполезно, ибо «мисс из знатной семьи» была даже не чужая невеста, как утверждал старпом в своей песенке, а чужая жена. Ее муж, радист Дмитрий Брылкин, позеленев от качки, сейчас лежал в каюте. И старпому не могли помочь ни роль гида Натальи на корабле, ни красочные рассказы о лазурных и южных морях и белых виллах, в которых живут жены моряков.

Третьей женщиной на корабле была сибирячка Ольга Давиденко, брюнетка с милым приветливым лицом, слегка тронутым оспой. Ольга ехала к мужу. Ее Иван попал в лагерь за какие-то проделки с золотишком, но дороже него у нее не было никого на свете. Свободные от вахты моряки, пытавшиеся поухаживать за сибирячкой, поняли ее состояние и оставили молодую женщину в покое.

Эдуард шутил в кают-компании вместе со всеми, был, как всегда, весел, но, когда Мария запела под гитару «Ананасы в шампанском», сразу помрачнел и вскоре ушел в свою каюту.

«Сахалин» качало все сильнее. Волна прыгала на иллюминатор, охватывая его зеленой пеной. Как маятник, раскачивался подвешенный на ремне чемодан-портфель желтой кожи. По красному дереву каютной обшивки суматошно бегали светлые блики и смутные тени. Скользила по полированному столику вишневая коробка папирос с золотым тиснением «Элита». Дзинькала бронзовая пепельница, подпрыгивали окурки. А Эдуард Петрович все курил и думал, не замечая, что пепел гаснущей папиросы, зажатой в зубах, припорошил петлицы, карманы солдатской гимнастерки.

Надо бы отдохнуть Берзину в поздний час, но разве уснешь с больной спиной при такой качке? Остается одно — сидеть и думать. Курить и думать.

Удивительна человеческая память! Давно забытое и похороненное где-то в ее тайниках вдруг всколыхнется от ничтожной причины. Тогда становятся отчетливыми полустертые детали, и в новом свете предстают картины минувшего… Когда вглядываешься в свое прошлое, в молодость, сквозь призму почти полутора десятков лет глазами умудренного опытом человека, видишь многое, чего не замечал раньше. Так было и с Берзиным.

Вспомнились Эдуарду Петровичу две встречи со Свердловым. Не прошло и пяти месяцев после встречи, когда в кабинет председателя ВЦИКа был доставлен локкартовский миллион, как Берзин увидел Якова Михайловича в освобожденной Риге.

Было это 13 января 1919 года, на Первом съезде Советов Латвии. Яков Михайлович сказал Стучке:

— Надо, Петр Иванович, позаботиться о родных Берзина. Бедствуют они тут, а щепетильный молодой человек не хочет брать деньги, выделенные для них из локкартовского задатка. Проследите за этим, пожалуйста. И о других не забывайте.

Яков Михайлович взглянул на Берзина, блеснув стеклами пенсне, и добавил:

— Денежки господина Локкарта пригодились. Решено открыть в Наркомфине счет Берзина. Из этого фонда будут выдаваться пособия семьям погибших стрелков и тем, кто получил увечья в боях против контрреволюционеров.

Не забыть Эдуарду Петровичу и того, что говорил Яков Михайлович на этом съезде о заслугах латышских стрелков перед революцией, о доверии к ним Ленина. А через два месяца в Ригу пришла телеграмма: Свердлова не стало… Не уберегли!