Столь же заманчива шашка в серебряных ножнах, стоявшая в углу за письменным столом. Ею наградили отца за то, что он помог раскрыть заговор Локкарта[30]. Наградили драгоценной шашкой, но золотых ножен не нашлось тогда во всей Республике. И еще его наградили орденом Красного Знамени, а потом, на Вишере, орденом Ленина, но куда спрятал ордена папа, было неизвестно.

Из интересных папиных вещей была еще белая мраморная коробочка со старинными монетами и серебряной медалью — свидетельством об окончании Берлинского художественного училища.

Был охотничий сеттер Анитра, который всегда кидался навстречу папе, визжал и крутился вокруг него, а потом ложился на полу шинели, брошенной на кресло, и блаженно дремал.

На Мирдзу, Петю и Лилю он не обращал никакого внимания. Другое дело — щенок — овчарка Джек. Он встречает их визгом, кидается на грудь, пытается лизнуть в нос.

Грусть у детей скоро прошла, и они занялись подготовкой к давно задуманному путешествию на далекую, неведомую Колыму. Добытый у дворника большой ящик поставили в темном углу на лестнице черного хода, где никто не бывал.

Сюда, на базу «экспедиции», стаскивали все, что попадалось под руку: сухари, сахар, гвозди, пуговицы…

Вечерами на чердаке строились самые смелые планы, связанные с Колымой. На холодном и неуютном чердаке завывал ветер, что-то шуршало в темных углах. Становилось жутко. Но тогда зажигали батарейные фонарики, и страх проходил.

И чернокосая, похожая на отца, фантазерка Мирдза, и подвижный, как ртуть, сорванец Петя, и отчаянная Лиля-Кузнечик, на чьем лице солнце оставило веснушчатый крап, — все считали, что надо брать пример с отцов.

Они верили, что отцы вернутся. Они верили только в хорошее…

Дети оставались детьми.

Глава ДЕВЯТАЯ

1

Вторые сутки «Сахалин» в походе, а никто не знал, сколько дней будет продолжаться рейс. Никто, даже капитан Успенский. Его и Берзина часто видели на мостике. Но по их лицам нельзя было догадаться, что они встревожены.

Все успели привыкнуть к мертвой зыби, сопровождавшей корабль с рассвета, и жизнь на борту шла размеренно, по установленному Яном Яновичем «санаторному графику».

Вечером качка усилилась, кое-кому стало худо, и не все пришли к вечернему чаю, но добрейший Успенский уверял в кают-компании, улыбаясь в моржовые усы:

— Все идет как нельзя лучше! Не верьте радисту. Тайфун нас не настигнет. Он пройдет южнее. Нам пока ничто не угрожает, кроме детской качки.

После чая Калнынь ушел в каюту и снова сел за письмо-дневник:

К вечеру начал дуть ветер, еще больше взволновавший море, а сейчас, когда я пишу эти строки, корабль так сильно качает, что одной рукой я все время держусь за столик, чтобы не сползти со стула на пол. А мой большой мешок в углу около двери отбивает мне поклоны до земли.

Кругом гремит, грохочет; стучит где-то незакрытая дверь. Но капитан говорит, что это еще совсем ерунда, и смеется, когда я ковыляю, как пьяный. Кое-кто уже начинает «кормить» рыбу.

Я пока еще держусь, хотя не могу сказать, что эта качка мне очень приятна: так и кажется, что вот-вот, хочется или не хочется, а придется и мне принести свою жертву морскому богу…

Я только сейчас начал понимать, что означает «качка на море». Идешь по палубе, и вдруг кажется, будто пол у тебя под ногами проваливается и, если не удается найти, за что ухватиться, оказываешься на полу. Не придерживаясь, нельзя ступить ни шагу… У многих начинается морская болезнь. Я пока держусь…

Если бы Карл присоединился сейчас к веселому обществу в кают-компании, он увидел бы, как прекрасно держались все, кто остался там после чая. Судорожно раскачивались на карданных подвесах гроздья круглых матовых абажуров. Звенела посуда в буфете. Кипела, взлетая к пробкам, вода в графинах. По линолеуму стремительно перекатывался биллиардный шар, а Соловейчик, Фейгин и другие геологи из дружной пятерки вели себя так, будто они не впервые попали на море, а давно уже стали «морскими волками».