Читаем Храни её полностью

Биографические сведения, обнаруженные Уильямсом, скудны. Микеланджело Виталиани родился во Франции седьмого ноября 1904 года в семье скульптора. После смерти отца, вероятно в 1916 году Виталиани прибыл в Турин. Его приютил друг семьи, то ли дядя, то ли двоюродный брат одного из родителей, и затем они переехали в Пьетра-д’Альба. Виталиани провел там большую часть жизни, за исключением двух периодов: пребывания во Флоренции, о котором почти ничего не известно, кроме посещения мастерской Филиппо Метти, и времени в Риме, о котором мы знаем, наоборот, многое. Ходят слухи о поездке в Соединенные Штаты, но она не подтверждается никакими доказательствами. Виталиани страдал ахондроплазией. Некоторые апокрифы говорят о его мужской силе, разгульном характере. Кто-то упоминает его крайнюю доброту и доверчивость, близкую к наивности, кто-то — вспыльчивость, даже агрессивность. Поэтому вряд ли можно верить этим характеристикам. Виталиани, в сравнении со своими прямыми предшественниками или современниками, создал очень мало. Выявлено менее восьмидесяти его оригинальных работ по сравнению с тысячами, созданными Роденом, Муром или Джакометти. Большинство произведений Виталиани исчезли, вероятно, из-за крушения политического режима, при котором они создавались. Трудно поверить в добровольное уничтожение их самим художником либо какими-то инстанциями, решившими стереть его имя из анналов или, по крайней мере, ускорить забвение. Скудость наследия добавляет ореола загадочности, чтобы не сказать страстного, болезненного интереса к личности скульптора. Виталиани никогда не входил в художественные объединения и не примыкал к какому-либо течению. В своей области его можно считать тем, чем был Марлон Брандо для актеров, Паваротти для певцов, Сабикас для гитаристов. Художник-интуитивист, наделенный врожденным талантом необыкновенной силы, необъяснимым даже для него самого, искусство Виталиани никак теоретически не оформлено, в отличие от Джакометти, с которым у него однажды случился примечательный конфликт.

Начиная с 1948 года Мимо Виталиани полностью исчезает из публичной сферы, исключая тем самым всякую разгадку шоковой реакции публики на его последнюю работу — «Пьету». На момент выхода монографии (впервые опубликованной в 1972 году и вышедшей в новой редакции в 1981 году, незадолго до смерти профессора Уильямса) никто не знал, жив ли еще Виталиани. И если жив, то где скрывается.

Падре Винченцо знает ответ на оба этих вопроса: «Виталиани еще жив, но осталось недолго, он в келье справа от лестницы на втором этаже пристройки». Он на миг задумывается о сенсационной информации, которой владеет и которая, несомненно, стоит дорого, но быстро отгоняет искушение — да уж, дьявол не дремлет. Падре ничего никому не скажет. Пусть Виталиани тихо дрожит на вечернем ветру и медленно угасает, унося с собой свою тайну. Нет ничего прекраснее тайны — в конце концов, кому это знать, как не падре Винченцо, посвятившему свою жизнь величайшей из всех тайн.

Виолу отнесли в дом через заднюю дверь, тем временем гостей вежливо провожали кого до машины, кого в отведенные им покои. Эрценберги уехали сразу после происшествия, не сказав ни слова. Смысл ясно читался и так: их сын Эрнст, прыщавая зеница их ока, не женится на чокнутой, даже если эта чокнутая жива.

Виола еще дышала, когда ее нашли, — это по слухам, но когда ее принесли на виллу, некоторые дамы лишились чувств. Шептали, что зрелище было не из приятных. Машин хватало, и, за неимением лучшего, привезли врача-алкоголика из соседней деревни. Я вернулся в мастерскую, убитый тревогой. Абзац, теперь уже девятнадцатилетний, силился не плакать. На следующий день Анна — она работала дополнительной горничной у Орсини во время больших приемов — сообщила нам, что Виола не пришла в сознание. Ее перевезли в больницу в Генуе.

Дядя после фейерверка смотрел на меня искоса. Прошло три дня, но никто так ничего и не знал. Мы больше не видели никого из Орсини, все приказы отдавались через управляющего Сильвио. Обслуга тоже не говорила ни слова, — даже если бы они и захотели, у них не было ни малейшей информации. Мы только знали, что маркиз и маркиза ведут долгие дипломатические переговоры и восстанавливают свою репутацию, но исключительно в эпистолярной форме, поскольку телефония до Пьетра-д’Альба еще не дошла. Курьеры прибывали и убывали в течение часа — невиданная в наших краях ажитация.

Однажды утром дядя указал на машину и велел мне присоединиться к нему вместе с чемоданом.

— Куда мы идем?

— Объясню по дороге. Ты выполнишь мое поручение.

Гадая, что меня ждет, я запихал кое-какие пожитки в чемоданчик, когда-то привезенный из Франции, и мигом кинул его на заднее сиденье «ан-сальдо». Автомобиль рванул с места, свернул в сторону Пьетра-д’Альба, бибикая, пролетел деревню и направился по дороге в Савону.

— Ты едешь во Флоренцию! — сообщил он, перекрикивая шум двигателя.

— Я не хочу во Флоренцию! Я хочу остаться рядом с Виолой!

— Э? Чего-чего?

— Я не хочу во Флоренцию!