— Я путешествовал по многим землям; я избороздил все океаны, и, уверяю Вас, повидал мужчин и женщин, отличающихся друг от друга так же, как день от ночи или эта яхта от рыболовного шлюпа. Но вот уж чего я никогда не видел, так это врача или учёного, способного оглашать тайны своих бесчисленных друзей.

— Ей-Богу, вы предпочитаете священников, — улыбаясь, намекнул Леминак.

— Нет, — сказал Ван ден Брукс. — Их догма ослепляет так же, как и ваша. Но, переставая рассуждать, они начинают видеть дальше вас. В них есть смысл, в вас нет.

— Какой?

— Мистический смысл.

— Это лишь слово, друг мой. Не более. В нём нет никакого смысла: вот в чём дело.

— Вы дети, — прошептал Ван ден Брукс; — вы играете с формулами; вы опьянены тщеславной наукой, которую сбрасывает с человеческих плеч миллионную долю тяжкого бремени; вы ослеплены наукой, которая после каждого удара топором этих пионеров-фанатиков не увидит возникновения новых тайн и сгущения туч. Вы находите совпадения, но пробовали ли вы дать отчёт о причине результата? Связи, о которых вы делаете выводы — всего лишь жалкие ниточки. А душевный мир? Здесь вы позорно шлёпаете по грязи. Вы смогли установить, что вода кипит при 100°. Прекрасная находка. Но установили ли вы, что такое любовь, ненависть, ревность, желание? Постигли ли вы их законы? Вы записали объём беспорядка вокруг вечных проблем; вы нагромоздили документы и исследования. Зачем? Видно ли что-нибудь более ясное, чем Работа, сквозь этот навоз?

Не понимая, вы начинаете разбрасываться словами. Вы говорите: истерия, наследственность, что там ещё? Немного подумав, вы, люди науки, признаете, насколько расплывчаты, насколько ограниченны эти объяснения страсти, безумия, преступления, тайны, поджидающих нас на каждом шагу, скрывающихся за каждым лицом, за каждым застёгнутым сюртуком.

— Ба! — сказал Трамье, — я не верю в дьявола. Ван ден Брукс, вы последний манихей, манихей хлопка.

— Я всего лишь любопытный бродяга, человек, который видит и хотел бы знать, человек, который знает лишь, как сворачивать трос: для этого недостаточно видеть глазами, трогать руками и думать умом.

Держите, — улыбаясь, добавил Ван ден Брукс, — вот две вещи, которые, без слов, без взглядов, нуждаются в том — на мгновение — чтобы безупречно знать друг друга, знание это — не анализ, но обладание. В тот день, когда познаете мир этого знания, вы будете не учёными, но святыми или влюблёнными. Смотрите: вот первая ступень мистики.

Он повернул голову в сторону поручня: облокотившись, равнодушные к словам Мария Ерикова и Хельвен слушали песню фосфорического моря.

— Это лишь минута, — продолжал он, — но минута любовника стоит жизни философа.

— Спокойной ночи, — сказал Трамье, — продолжим завтра.

Глава VII. Два противника, третий вор и один сентиментальный негр

Босою ножкой так прельщался,

Что даже Бог бывал забыт.

Минута. Действительно, это была лишь минута, и Мария Ерикова оставила молодого англичанина, облокотившегося на поручень, погружённого в грёзы, которые теперь стали ей известны и не чужды. В самом деле, компания человека беспокоила её меньше, чем чувство, что из-за неё переживают. Она умело удалилась от того, в ком чувствовала изощрённую власть её очарования над духом влюблённого, так что бедняга мог «выкристаллизовать» свою радость, вымочив в бальзамах и воображаемых ароматах память о мимолётном. Сознательно или бессознательно, эта тактика хорошо сработала, и, опьянённая мороженым, под конец дня, она могла, улыбаясь, дрессировать свою очень почётную добычу. Как в землях Московии, в стае белых борзых, русская любила окружать себя войсками поклонников, быть может, изнемогающих, но преданных и верных.

На борту «Баклана» войска эти были малыми, поскольку она не могла встретить откровенную поддержку среди экипажа, который щекотал своим присутствием. Она смутно чувствовала влечение этих людей, грубых и смуглых, которые, несомненно, во времена капитана Кидда были бы расстреляны наугад или все вместе. Но Ван ден Брукс наблюдал, словно моралист, за своими ребятами. Капитан Джо ежедневно делал свой отчёт, и разумные дозы плети сохраняли в этих грубых друзьях чувство дисциплины и уважение к целомудрию. Мария, порой поражённая несколько резкой демонстрацией матросской беспечности, недурно устроилась, что позволяло русской царствовать на всём корабле, управлять скипетром сорока хулиганами, тремя цивилизованными и Ван ден Бруксом.

Но могла ли она быть уверенной во влиянии на Ван ден Брукса так же, как во влиянии на Хельвена или этого фата Леминака?

«Ван ден Брукс, — думала она, — какой он скрытный! Полюбит ли он меня, если я постараюсь?»

Правда состояла в том, что она старалась, но безуспешно, и в том, что торговец никогда не оказывался лицом к лицу с ней из вежливой сдержанности, которая страшно выводила из себя кокеток.