Читаем Хозяин корабля полностью

Он говорил глухим голосом, отрывисто. Безмятежность, которая совсем недавно так приятно удивила меня, исчезла с его лица, и я увидел Флорана незнакомым, тёмным, жестоким, который публично кается, словно одержимый пылом монах, заворачивающийся во власяницу. Что за загадочный грех хотел он исповедать? Что означало это мнимое лишение? Не знаю.

«Безумие, — подумал я, — безумие, порождённое его бедным воображением, опьянённым литературными ядами; наследственный алкоголизм.»

Он, впрочем, снова заговорил. Гораздо спокойнее, степеннее:

— Ну, старина, хватит. Прости, это в последний раз. Я сейчас хочу жить, как ты, как остальные, как человек! Хочу. Что ж, придётся исправляться.

Женщина, на которой он женился, была красавицей. Он и сейчас остаётся такой. Глаза немного металлические, немного резкие, иногда устремлены вдаль; фигура изящна. Её изгиба бёдер было достаточно, чтобы «обездухотворить» загадочный невроз Флорана. Я не сомневаюсь, что она не успела достичь результатов в такой короткий срок, и с заранее радуюсь.

Пара, казалось, была счастлива. Я довольно часто посещал просторный дом в Отёй, который Флоран получил в наследство от своего отца и пожелал удержать. Здесь был почти запущенный сад, где трава заполоняла аллеи, магнолия, которая каждую весну цвела огромными лепестками на белой коже; и весь год, не знаю почему, мёртвые листья усыпали землю. Звонок, раздававшийся, когда открывались железные ворота, вызывал в памяти картины осенней и какой-то монастырской провинции. Мне кажется, такое жильё совсем не подходило для молодых элегантных супругов. Но Флоран и слышать не хотел о переезде, и жена разделяла его вкус. Будучи музыкантом, она нежно опьяняла Флорана, который проводил целые дни, раскинувшись на диване и слушая её. Он работал очень мало, гораздо меньше, чем я велел. Наши отношения всегда были тёплыми, но на самом деле мне не удалость проникнуть в личную жизнь пары, которая уединилась там, где, как я думал, находилось её счастье.

И пять месяцев длилась эта предшествующая катастрофе история.

— Где-то год назад жена моего друга, Лия, в один прекрасный день появилась в моей клинике. До этого он очень редко появлялся; это я, неженатый, всегда приходил домой к супругам. Её осунувшееся лицо, её бледность поразили меня. Её откровения — ещё больше. Несколько дней спустя я навестил самого Флорана. Я знаю, что довело его до такого состояния. Этим вечером в комнату вместе с этим человеком пришло что-то трагическое.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал он.

И он сел рядом со мной.

Невесомый вечер, медленно вторгаясь в книги и на отполированный, словно тёмное зеркало, дубовый стол, долго струился по нашей одежде. Но лицо моего друга выглядело ещё бледнее в тени, глаза ещё сильнее горели огнём. Он ещё говорил, а я размышлял об осенней ветке, тонкой и голой, которую окно в сумерках рассекло на части. Он говорил, говорил долго…

Вы уже знаете от меня, что случилось дальше, и понимаете, почему его смерть не удивила меня.

В ту ночь, когда умер Флоран, я заперся в своей комнате и открыл предназначенный мне конверт. Мой друг пожелал, чтобы я был его загробным доверенным лицом.

Эти небольшие заметки — вот и они — раскрывают секрет мучительной и трагически закончившейся жизни. Этот секрет, который я вам доверил, я никогда никому не раскрывал. Зачастую странное поведение Флорана я объясняю доводами, в которых нельзя поставить точку. Всё казалось мне ясным, чистым, и тем не менее под этой поверхностью обнаружилась бездна, о которой я не догадывался.

— Бездна, — прервал его Ван ден Брукс, — Вы не догадываетесь, как метко сказали.

— Да, — прошептал Хельвен, — мы не знаем ни тех, ни других. С самого рождения мы заточены, заточены в жизнь.

Ветер, который дул на ночном море, тихо стонал в антеннах корабля. Нос разрезал тихие воды, сминая их, словно шёлк. Ван ден Брукс обратил взор в сторону созвездий, трепетавших в одиночестве. Горящая сигарета освещала красным огнём прекрасную руку мадам Ериковой.

Леминак удерживался в качалке; Хельвен удерживал между руками свою внимательную голову. Тропическая ночь охватила пассажиров, их грёзы и путь корабля.

— Я уже понимаю, — сказал адвокат, — историю Вашего друга. Флоран был сыном: у него был перец в крови.

— Я знаю, — ответил Ван ден Брукс, — того демона, которым он был одержим. Не знаю, есть ли его имя в списках ада, но это должен быть «Heautontimorumenos», ибо он вселяется в человека, чтобы разрывать его и наслаждаться его мучениями.

— Вы, Ван ден Брукс, — живо перебил его Трамье, — вы самый страстный человек, и ваш разум, насколько я понимаю, наименее научен. Это недвусмысленно объясняет то, что вы кажетесь тёмным. По-вашему есть что-то демоническое в математических истинах и что-то сверхъестественное в геометрии.

Ван ден Брукс устремил в сторону неба, на котором роились звёзды, тонкую спираль дыма и прорычал сквозь бороду: