Читаем Хозяин дракона полностью

– Ты умен, рус! – смеется Георгий. – Только я и это продумал. В школу станут отбирать круглых сирот, у которых нет родителей, братьев и сестер. У них, случись им стать правителем, не возникнет соблазна отдать пост родичу. Ты скажешь: претендент может жениться, и у него появится родня. Отвечу: сделав это, он исключит себя из претендентов. Надев багряницу, басилевс сможет завести семью, это нужно Риму – например, породниться с соседним властителем, но дети, появившиеся в этом браке, не унаследуют власть. Так мы избавимся от заговоров. Какой смысл затевать их, если басилевса избирает совет из выпускников школы? Детям басилевса в нее хода нет. Если и появится узурпатор, то церковь проклянет его, а народ ему не подчинится.

– И все-таки… – я качаю головой. – Сотни претендентов… Пусть лучшими из лучших станет десяток, но выбрать надо одного. Кого?

– Не догадываешься? – улыбается он.

Качаю головой.

– Того, кто не хочет власти.

– Как?..

– Власть – самое сильное искушение человека. Сильнее сладострастия, сребролюбия, чревоугодия… Правитель ощущает себя богом: в его руках жизни и смерти людей. Ему доступны лучшие женщины, несметные богатства, изысканные блюда… Он повелевает – и все сгибаются, он говорит – и другие молчат. Это пьянит сильнее вина. Потому так много людей стремится к багрянице. Они готовы отринуть узы родства и дружбы, пролить реки крови, лишь бы занять трон. Таких к власти допускать нельзя; только тех, кто ей пренебрегает. Власть – это крест. Какое может быть наслаждение на кресте?

Молчим.

– Я был молод, и мне хотелось, чтоб мой свиток прочли. В то же время я понимал: многим он не понравится. Пусть косвенно, но я утверждал: существующая власть несправедлива. Я надеялся, что басилевс и его придворные смогут понять: реформа рассчитана на долгие годы, она не затрагивает лично их. Мной руководило тщеславие, я думал, школу басилевсов возглавлю я. Я умен и образован, и все это придумал. Глупец! Разумным было спрятать трактат, оставив его суду потомков, но я не хотел ждать. Я долго думал и решился. В соборе Святой Параскевы служил иеромонах: красивый, умный, образованный. Его проповедь приходили слушать со всего Константинополя. Я решил исповедаться ему и рассказать все. Священник не может нарушить тайну исповеди. Монах слушал очень внимательно, задавал вопросы, переспрашивал. Я не зря был чиновником и догадался… Придя домой, я сжег пергамент. Вовремя: вечером ко мне пришли.

– Что было дальше?

– Меня пытались обвинить в измене, но у них не было доказательств. Монах не мог выступить свидетелем: даже в Константинополе не прощают нарушения тайны исповеди. Свитка не нашли… Но я и мои тюремщики знали: он был. Меня не смогли осудить, зато нашли причину сослать. С той поры сменилось много басилевсов, но я остался здесь, несмотря на все прошения. Иметь в столице вольнодумца по-прежнему не хотят. Мне не суждено увидеть купол Софии и Золотой Рог…

– Где теперь тот монах?

– О-о! – Георгий горько улыбается. – Он получил повышение – стал епископом. Служит в русских землях. Его зовут Дионисий. Встретишь его, будь осторожен… Налей вина, меня что-то знобит!

Подчиняюсь. Он жадно пьет и подставляет кружку. Кувшин быстро пустеет. Георгий встает, пошатываясь.

– Я не сказал тебе главного, – говорит заплетающимся языком. – Я восстановил свиток – по памяти. Он хранится у меня. Хочу все же оставить потомкам. Старики тщеславны…

Он уходит неровной походкой. Странный он сегодня…

Георгий не показывается месяц. Я недоумеваю, но примиряюсь. Что может связывать чиновника и жалкого раба? Старик натешился и завел другого собеседника. Появление Георгия становится неожиданностью. В этот раз старик без плаща – жара. Выглядит он довольным.

– Ты прошел испытание, рус! – говорит, входя в каморку. – Не донес.

Я пожимаю плечами: не больно-то хотелось. Я зол на Георгия: как он мог подумать?!

– Ты ведь собираешься бежать, Иоанн, не так ли?

От неожиданности забываю обиду.

– Ты хорошо играешь покорного раба. Но не настолько умело, чтоб обмануть старика. В твоих глазах горит огонь, и он означает жажду свободы. Для побега требуется конь, а его надо купить. Я не единственный твой заказчик, помимо работы на эпарха ты делаешь упряжь другим и берешь дешево. Так поступают многие рабы, но они тратят серебро на вино и женщин, ты в этом не замечен. Значит, копишь на лошадь. Много собрал?

– Сотню милисиариев.

– Не хватит даже на осла! – машет он рукой. – Пустое дело, рус! Даже купив коня, далеко не ускачешь. Тебя настигнут, а если и нет, то перехватят половцы. Свяжут и продадут.

Молчу.

– Почему ты не донес на меня? Тебе хорошо заплатили бы – хватило бы на коня.

– Я… Я даже не думал об этом.

– Неужели старый спафарий что-то значит для тебя?

Киваю.

– Приятно осознавать. Ты честен и благороден, Иоанн, это редкие качества. В моей школе, существуй она, ты был бы лучшим учеником, но басилевсом не стал бы: императору непозволительна слабость.

– Он должен предавать друзей?

Старик смущенно кряхтит.