Хватаю ее и тискаю до полного обалдения. Свет гаснет, тьма. Зрители вскакивают на ноги, орут, подзуживают, вопят и хлопают.

— Еще! — ревут они. — Еще!

А мы все тискаемся. Даже когда снова зажигается свет. Потом я отпихиваю Мартину. Я же должен думать о своих поклонниках. Стою перед ними. У Мартины такой вид — сейчас грохнется в обморок.

— Спасибо. Огромное спасибо вам всем, — говорю я.

Беру Мартину за руку, тяну, чтобы она оказалась передо мной и получила свою порцию аплодисментов. Но она даже не глядит на зрителей. Она не в силах отвести от меня глаза.

У дверей — Бридж.

— Да, с тобой правда что-то не так, — говорит она. — Вали отсюда и больше не приходи. Чтобы никогда тут больше не появлялся.

Съежившись изнутри, иду к двери. И уже снаружи слышу, как она кричит мне в спину:

— И вовсе твой Папаня не в Америке! Ма вчера видела его у букмекеров. — Меня сейчас стошнит. — Так что ни в какую Америку ты не поедешь. А вот я — да. Меня спонсируют, потому что мой Папаня сидит в тюрьме за свою страну!

Я — ни слова. Она взяла верх. Окончательно. И с этим уже ничего не поделаешь.

18

— И это все? — спрашивает Мартина и вздергивает нос, откидываясь на траву.

— Да, — говорю я, глядя вдаль, на холмы. — А ты бывала на Пещерной горе? Оттуда вид обалденный. И корабли видно. Они уплывают в Америку. Я туда тоже когда-нибудь попаду. Навсегда отсюда, из Ардойна.

Ее я хочу забрать с собой.

— Зачем тебе это? — удивляется она.

Она это что, всерьез? Смотрю на нее. И чем больше я вглядываюсь ей в лицо, тем сильнее оно меняется. Может, все дело в том, что я никогда еще не был с ней так долго. Такая же красавица, как и раньше, но уже не она.

— Покажи еще раз, — говорит.

Я наваливаюсь на нее сверху, закрываю глаза и берусь за дело — рот раскрыт, язык высунут. Губы у нее очень мягкие, и я все делаю очень нежно. Язык у нее склизкий, просто гадость. Ничем это не лучше, чем тискаться с Терезой Макалистер, разве что в голове происходит что-то другое.

Мартина отстраняется.

— У тебя не встает.

Я чуть язык не проглотил. Ведь моя Мартина не такая!

— Я, наверное, что-то не так делаю, — огорчается она.

Бедняжка. Просто тревожится, что я о ней подумаю.

— Ты просто не останавливайся, — говорю. — Еще чуть-чуть — и наверняка встанет.

Продолжаю. На сей раз тискаю ее посильнее. Никакого эффекта. Открываю глаза, смотрю на нее. Так оно лучше. Она тоже открывает глаза. Я свои закрываю, смутившись. Слегка приподнимаюсь над ней, чтобы она не почувствовала, что ничего не происходит. У меня в голове телевизор, там показывают куклу из «Мира девочек». И я эту куклу целую. Внизу что-то слегка вздрагивает. Думаю про гладкие пластмассовые губы куклы. Маленькие и твердые. Никакой слизи. Никаких языков. Ничего противного.

Легкое шевеление.

— Смотри.

Перекатываюсь на сторону и обтягиваю шорты, чтобы она видела, что все как надо.

— Я все сделала правильно, — говорит она. — Спасибо, Микки.

И целует меня в щеку.

— Ну, так чего, пойдем всем скажем? — предлагаю я.

— О чем? — спрашивает она, наморщив все лицо.

— Да что мы с тобой тискались, — смеюсь. — Ну, в смысле, что мы теперь пара.

— Про это ты никому не смей говорить. Ты дал слово.

Вид у нее испуганный.

— Не скажу. Богом клянусь, ни единой душе. — А мы что, будем встречаться тайно?

Это тоже здорово. Но мне бы хотелось, чтобы все знали, потому что они тогда лопнут от зависти и перестанут обзываться.

— Нет, Микки. — Она качает головой и встает, стряхивая траву с платья. — Мы встречаться не будем.

— Но… почему?

— Сам знаешь, почему. С какой радости? Тебя, Микки, никто не любит. Ты ведешь себя, как девчонка. Признавайся, ты реально голубой? Я никому не скажу, честно.

Удар молотом в сердце. Да как она может мне такое говорить?

— Ну, мне пора. Не забывай, ты дал слово.

И она бежит вниз по склону.

Приподнимаюсь, сажусь. Даже не представляю, что сказать. Неужели… Она меня использовала! Какая дрянь.

— А мне совсем не понравилось! — ору, пока она перелезает через забор. — И еще я тебе кое-чего не сказал!

Она бежит вниз по Брэй. Я-то думал, она не такая, как все, но ошибался. Ненавижу ее. И всех ненавижу.

Пинаю траву. Зарываюсь в нее носком, выковыривая землю. Смотрю на горы, чтоб им провалиться. Вот я сейчас тоже побегу. Побегу до самых гор. А потом вверх по склону. А потом… потом через горы, на ту сторону, что бы там ни было. Отсюда, от них от всех, навсегда. И не вернусь до конца жизни.

Бегу. В полную силу. Вниз по склону.

Тройная скорость. 400 миллиардов, триллионов километров в час… в минуту… в секунду.

Вершина Брэй. Смотрю на склон — крутой, бесконечный.

Побежишь на верную смерть?

Да.

Ну давай, голубенький, попробуй!

Никакой я, блин, не голубой. Я побегу вниз. Вы все увидите. Побегу так, как бегают только настоящие парни.

И я бегу вниз, будто мне ничего не страшно. Как первый ардойнский смельчак. Вот так-то.

Быстрее, быстрее! Давай, лети, голубок!

Блин! Тело не успевает за ногами.

— Ноги, прием, вы меня слышите? Конец связи.

— Мозг, это ты? Это ноги, связь плохая…

Приказ до ног не доходит. Я потерял управление.

— Связь прервалась, — докладывают из Мозгового центра управления.