Читаем Хороши в постели полностью

Все началось с того, что мой брат Джош, вернувшись домой из колледжа, как-то рылся в ванной комнате матери в поисках кусачек для ногтей и наткнулся на стопку открыток. Таких, с абстрактными акварельными изображениями птиц и деревьев на обложке и витиеватыми каллиграфическими надписями внутри.

«Думаю о тебе» – гласила надпись на открытке, а внутри, под рифмованным двустишием кто-то написал: «Энни, спустя три месяца огонь все еще пылает». Без подписи.

– По-моему, они от этой женщины, – сказал Джош.

– Какой женщины? – спросила я.

– Той, что живет здесь, – ответил брат. – Мама говорит, что она ее тренер по плаванию.

Тренер по плаванию с проживанием? Никогда такого не слышала.

– Ничего страшного, наверное, – ответила я Джошу.

– Ничего страшного, наверное, – сказал Брюс то же самое, когда я разговаривала с ним в тот вечер.

Именно так я начала разговор с мамой, когда она позвонила мне на работу два дня спустя.

– Ничего страшного, наверное, но…

– Ты о чем?

– А в доме… еще кто-то живет?

– Мой тренер по плаванию, – ответила мать.

– Ты в курсе, что Олимпиада была в прошлом году? – пошутила я, подыгрывая.

– Таня – моя подруга из Еврейского центра. Она в процессе поиска новой квартиры и поживет в комнате Джоша несколько дней.

Прозвучало немного подозрительно. У моей матери никогда не было друзей, которые жили бы в квартирах, не говоря уже о том, чтобы оставаться у нее, пока искали новую. Все ее подруги, как и она сама, обитали в домах, которые покинули их бывшие мужья. Но я решила не заострять внимания, пока не позвонила домой в следующий раз.

– Алло? – прорычал странный незнакомый голос.

Поначалу я не смогла понять, говорю я с мужчиной или с женщиной. Но кто бы это ни был, голос звучал так, словно его обладатель только что встал с постели, хотя часы показывали только восемь вечера.

– Простите, – вежливо сказал я, – кажется, я ошиблась номером.

– Это Кэнни? – спросил голос.

– Да. А с кем я говорю?

– Таня, – донесся из трубки гордый ответ. – Подруга твоей матери.

– О, – только и смогла вымолвить я. – Здрасте.

– Мама много о тебе рассказывала.

– Эм-м, это… хорошо, – пробормотала я.

В голове все перемешалось. Кто эта женщина и почему она поднимает трубку в нашем доме?

– Но сейчас ее нет, – продолжила Таня. – Играет в бридж. Со своей группой по бриджу.

– Ага.

– Хочешь, я попрошу ее перезвонить?

– Нет, – отказалась я. – Нет, все нормально.

Это было в пятницу. Больше я не общалась с мамой, пока не позвонила ей на работу в понедельник днем.

– Ничего не хочешь мне рассказать? – задала я вопрос в расчете услышать вариации на тему «нет».

Вместо этого мама глубоко вздохнула:

– Ты помнишь Таню… мою подругу? Она… в общем… Мы любим друг друга и живем вместе.

Ну, что я могу сказать? Деликатность и осмотрительность у нас в крови.

– Мне пора. – И я повесила трубку.

Весь остаток дня я провела, тупо уставившись в пространство, что, поверьте, никак не повлияло на качество моей статьи о премии «Эм-Ти-Ви» за лучшие музыкальные клипы.

Дома меня ждали три сообщения на автоответчике. Одно от мамы: «Кэнни, позвони, нам надо поговорить». От Люси: «Мама сказала, что я должна тебе позвонить, но не сказала зачем». И третье от Джоша: «А я тебе говорил!»

Я проигнорировала их всех и, позвонив Саманте, позвала ее на внеплановую скорую помощь в виде десерта и стратегическое совещание. Мы двинулись в бар за углом, где я решительно заказала себе текилы и кусок шоколадного торта с малиновым соусом. Укрепив таким образом силы, я выложила Саманте все, что рассказала мне мама.

– Ого, – пробормотала Саманта.

– Господи боже! – воскликнул Брюс, когда я позже рассказала все и ему тоже.

Но прошло совсем немного времени, прежде чем его первоначальный шок превратился в, назовем это, приправленное шоком любопытство. С большой долей снисходительности. И ко мне в квартиру он вошел уже полным либералом.

– Ты должна радоваться, что мама нашла кого-то и смогла полюбить, – поучал он меня.

– Я радуюсь, – медленно ответила я. – Наверное. Просто это…

– Радоваться!

Иногда Брюс мог стать невыносимо занудным в следовании линии политкорректности и высказывании постулатов, практически обязательных среди аспирантов на Северо-Востоке в девяностые годы.

Большую часть времени я позволяла ему выходить сухим из воды. Но на этот раз я не хотела, чтоб он заставлял меня чувствовать себя воинствующим фанатиком или менее открытым и восприимчивым человеком, чем он. На этот раз дело было слишком личное.

– Сколько у тебя друзей-геев? – спросила я, наперед зная ответ.

– Ни одного, но…

– Ни одного, о ком ты знаешь. – Я сделала паузу, чтобы он понял.

– К чему это ты? – требовательно спросил Брюс.

– К тому, что я и сказала. Ни одного, о ком ты знаешь.

– Ты думаешь, кто-то из моих друзей гей?

– Брюс, я даже не знала, что моя собственная мать лесбиянка. Как считаешь, я могу иметь хоть какое-то представление о сексуальной ориентации твоих друзей?

– А-а, – глубокомысленно протянул он, успокаиваясь.

– Я к тому, что ты не знаешь ни одного гея. Так почему ты предполагаешь, что это так здорово для моей мамы? Что я должна этому радоваться?