Часть меня, здравомыслящая, считала, что это не так уж важно, просто незначительная выбоинка на велосипедной дорожке жизни, и что идиот он, а не я. Холостой, сказал он. Ну и почему было не подумать, что он приглашает меня на законное свидание? И что с того, если это не свидание? Они у меня были. И даже парни у меня были. И вполне логично, что снова появится и то и другое, а этот хрен больше ни секунды моего времени не стоит.

Но другая часть – крикливая, истеричная, придирчивая и, к сожалению, куда более громкая – твердила совершенно иное.

Что я тупая. Что я жирная. Настолько жирная, что меня больше никто не полюбит, а я настолько темная, что этого не вижу. Что я дура или, еще хуже, стала посмешищем. Что Стив, этот инженеришка в сандаликах, сидит себе за пустым столом, трескает кальмаров и смеется над тупой толстухой Кэнни.

И кому мне пожаловаться? Кто меня утешит?

Явно не мать. Не могла же я обсуждать с ней свою личную жизнь, когда однозначно дала понять, что не одобряю ее собственную. Да и вдобавок благодаря колонке Брюса она и так уже узнала достаточно о моих ночных делишках.

Я, конечно, могла поделиться с Самантой, но подруга скажет, что я рехнулась. «С чего ты взяла, что все дело в твоей внешности?» – спросит она, а я промямлю, что да, наверное, есть другая причина, или мы просто-напросто друг друга не так поняли, но ни на мгновение не перестану всем нутром знать истину, Евангелие от моего отца: я жирная, и я уродливая, и никто меня никогда не полюбит. И мне будет стыдно. Я хотела быть в глазах друзей умной, веселой, способной. А не жалкой.

И чего я еще хотела, так это позвонить Брюсу. Я не рассказала бы ему о только что пережитом унижении – я не нуждалась в его жалости или чтобы он решил, будто я приползла к нему на коленях или собираюсь приползти позже, только потому что меня отшил какой-то мохноногий хрен, – но я просто хотела услышать голос Брюса. И неважно, что он там наплел в «Мокси», неважно, насколько он меня опозорил. После трех лет вместе он знал меня лучше, чем кто бы то ни было в мире, кроме Саманты, и в тот миг, стоя на углу Семнадцатой и Волнат-стрит, мне так страшно захотелось поговорить с Брюсом, что едва не подкосились ноги.

Я поспешила домой, взлетела на свой этаж, перепрыгивая через ступеньку. Потная, с трясущимися руками, я распласталась по кровати, схватила трубку и набрала номер так быстро, как только могла. Брюс тут же ответил.

– Эй, Брюс, – начала я.

– Кэнни? – Голос показался мне странным. – А я как раз собирался тебе позвонить.

– Правда? – В груди вспыхнула крошечная искорка надежды.

– Просто хотел сказать. – И он сорвался на хриплые, рваные всхлипы. – Сегодня утром умер мой отец.

Не помню, что я ответила. Только подробности, которые услышала от Брюса: у его отца случился инсульт, он умер в больнице, все случилось очень быстро.

Я плакала, Брюс тоже. Не знаю, жалела ли я так сильно кого-то еще. Ужасная несправедливость. Отец Брюса был замечательным человеком. Он любил свою семью. И меня, наверное, тоже.

Но даже несмотря на скорбь, искра надежды все разгоралась. Теперь Брюс все поймет, нашептывал внутренний голос. Разве такая потеря не меняет твое мировоззрение? Так разве она не поможет Брюсу в ином свете взглянуть на меня, мою расколотую семью, бросившего нас отца? И вдобавок он станет во мне нуждаться. Я уже однажды спасла его от одиночества, сексуальной ограниченности и стыда… вот и тут я пригожусь, чтобы он пережил горе.

Я представляла нас на похоронах, как я держу Брюса за руку, и он опирается на меня так, как в свое время мне хотелось опереться на него. Воображала, как Брюс взглянет на меня с новообретенным уважением, пониманием, глазами уже не мальчика, но мужчины.

– Позволь мне помочь. Что сделать? – спросила я. – Хочешь, приеду?

Ответ прозвучал обескураживающе быстро.

– Нет. Я еду домой, а сейчас там куча народу. Будет как-то неловко. Можешь приехать завтра на похороны?

– Конечно. Само собой. Люблю тебя, – слова сорвались едва ли не раньше, чем я успела о них вообще подумать.

– И что это значит? – спросил Брюс, все продолжая плакать.

К своей чести, нашлась я быстро.

– Что я хочу тебя поддержать… и помочь всем, чем сумею.

– Просто приходи завтра, – вяло проговорил Брюс. – Это все, что пока можно сделать.

Но что-то своенравное во мне не отступило.

– Я тебя люблю, – повторила я и умолкла, давая словам повиснуть в тишине между нами.

Брюс вздохнул. Он понимал, что мне нужно, но не хотел или не мог дать мне желаемое.

– Мне пора бежать, – произнес он. – Прости, Кэнни.

Часть вторая

Я под другим углом

5

Если задуматься, на похоронах Бернарда Губермана я все же могла чувствовать себя и хуже. Например, если бы это я убила его своими руками.