Читаем Холодный Яр полностью

В Головковке мне совсем плохо. Лежу в хате, окруженный заботой гостеприимных хозяев. Приходят офицеры, делятся впечатлениями: от края села – великолепная панорама Медведовки, Тясмина и побережья Днепра. Над кронами деревьев виднеется купол Матронинского монастыря. Окрестности – маленький Кавказ: холмы, балки и всё покрыто лесом.

Потом рассказывают, как в штаб группы приехали гонцы с приглашением командующему и всем офицерам на свадьбу атамана Богдана, куда-то под Александровку[44]. Дед отпустил кое-кого из подчиненных, чтоб гульнули и разведали, что там и как. Слава о дерзких налетах Богдана на коммунистов и белогвардейцев дошла до нас еще в Матвеевке. Обращаемся к хозяину. Тот, бывший гусарский вахмистр, хорошо знакомый с военным делом, охотно рассказывает.

– Что за Богдан, фамилия у него такая или псевдоним? – спрашивает один офицер.

– Он, видите ли, незаконный сын – мать его была сирота, девица. Ушла батрачить в Чигирин и принесла его оттуда, а когда допытывались, где взяла, говорила: «Бог дал». Потому, вроде бы, его так и прозвали.

Жил парень в нищете, а вырос орлом. Забрали в армию, вернулся с унтер-офицерскими лычками. А как началась у нас тут свалка, пошел выкидывать коленца. Ох и залил же он москалям горячего сала за шкуру! Слава о нем разнеслась – атаман Богдан! А войска-то всего два человека: он и ездовой, тоже малый не промах. И тачанка с парой добрых лошадок – на ней стоит пулемет Кольта[45], а у крыла привязан немецкий легкий миномет. У второго ручной пулемет Льюиса.

И вот подкрадутся они ночью к станции какой-нибудь, где полно поездов, солдат – особенно, когда большевики отступали, а потом деникинцы – и давай воевать! Богдан левой рукой из кольта стреляет, правой мины заряжает и пускает. Напарник из льюиса строчит. Те палят во тьму куда попало и такой бой завязывается – будто схлестнулись две дивизии…

Конечно – паника. Бросают всё и удирают, кто на поезде, кто пешком. А Богдан заглянет на пустую станцию и едет в село по соседству. Будит мужиков пулеметом и посылает забрать вещи и оружие. Если в дело надо побольше людей, один шепнет другому, и к нему полсотни удальцов прискачет – наших ребят только позови. Но предпочитает всё же сам.

А стреляет как, чертова кровь! Диву даешься. Если не с кем драться, выедет от скуки в степь и бьет из пулемета зайцев. Так и живет на колесах. В хате у себя бывает редко – где ночь застанет, там и спит. Везде его уважают: и накормят, и чарку поставят, и девушки его приветят. А он вот жениться задумал. Ишь, губа не дура – хочет, чтоб генералы у него на свадьбе гуляли.

Выясняем, что принесенный в подоле Богдан вскружил голову единственной дочери первого хозяина во всём селе, но отец слышать не хотел о таком замужестве и указал сватам на дверь. Отдаст мол её только за степенного жениха, а не голодранца, которому ничего не нужно – одна хата и та с выбитыми окнами. Девичьи слезы не помогли.

Зато подействовал оригинальный способ сватовства – проезжая каждый день мимо дома своей ненаглядной, Богдан выпускал по окнам половину ленты. Будущему тестю надоело прятаться под лавкой, из односельчан мало кто держал его сторону и он отпустил дочку замуж.

На свадьбу съехались бравые парни со всей округи. Привезли харчей и выпивки, чтоб атаману было чем угостить людей, не у тестя брать. Веселье – ракетами, ружейными залпами – шумело на улице не один день. На Чигиринщине последний раз так женились, наверно, еще в позапрошлом веке. Оценив то уважение, какое все показывали сорвиголове-зятю, увидав полковников среди гостей, отец невесты смягчился и за столом уже целовался с Богданом, выговаривая за побитые стекла.

Фигура Богдана любопытна и широко известна в тех краях. Я еще расскажу о нем[46].

К вечеру я совсем расхворался. Пришел врач и поставил градусник – 39,2. Развел руками: то ли нога виновата, то ли тиф, от которого уже слегло несколько казаков. Как бы то ни было, на улицу в такой мороз выходить опасно, а группа снимается со стоянки завтра утром[47].

Из штаба вернулся брат[48], обсуждаем положение. Врач советует отправить меня в медведовскую больницу, куда увезли уже двух тифозных. Вмешивается хозяйка:

– В монастырь нужно, где гайдамаки стоят! Там и лекарь есть, и сестры присмотрят лучше, чем в больнице.

– Вот именно, – соглашается брат. – В надежном месте, у своих… Мы пока останемся в этом районе, так что связь с Холодным Яром будем держать. Как поправишься, нагонишь полк.

Просим хозяина отвезти меня завтра на подводе – тот не возражает. Составляю рапорт, и ближе к ночи брат приносит разрешение и письмо к атаману Чучупаку.

На утро группа выступает, в хату заглядывают попрощаться офицеры и казаки. Разлука с ними гнетет – два года стремя к стремени в походах и боях. Но это же ненадолго… Не хочу ехать – полежу еще день у моих радушных головковцев. Пью оставленный доктором аспирин, угощаюсь малинкой. Потом хозяйка загоняет меня спать на горячую печь, в зерна проса.