Читаем Холодна Гора полностью

З початком квітня мене було переведено до значно меншої камери, що містилася на першому поверсі. Нова камера знаходилася по другий бік коридору. Вона мала лише одне вікно, що виходило на малий внутрішній двір в’язниці. Оскільки вона була поруч з туалетом, у ній було повно мух. Я написав скаргу начальникові в’язниці у зв’язку зі зміною камери і, головним чином, через мух, що дуже вже докучали мені в новій камері. Коли я зараз подумки повертаюсь до того випадку і до всього, що довелося пережити в ув’язненні пізніше, і перш за все на Холодній Горі, той перший період видається мені ідилією. В тій новій камері я мав можливість навіть удень лежати в ліжку. Я роздобув десь шматок дерева й використовував його як різець, котрим, лежачи в ліжку, вишкрябував на стіні формули і робив різні розрахунки Своїм тілом я затуляв від очей наглядача те, що писав. Я бавився вирішенням таких проблем як нескінченість множини простих чисел та іншими теоретичними проблемами. Для переміни занять читав історію Юліана Сорела. Спав дуже багато. Спати вдень не дозволялося, але наглядач мене не будив. Ніколи пізніше у своєму житті я стільки не спав, як у тій малій камері. Сплю я, зрештою, погано і не потребую багато сну. Мені вистачає п’яти годин, але рідко коли доводилось стільки спати, тому що я добре сплю лише за дуже сприятливих обставин. Але в тій малій камері я таки пізнав мистецтво спання.


Уранці мене будили птахи. На подвір’ї було два дерева. Одне — мертве — весною не зазеленіло. Десятки птахів, однак, звили на ньому свої гнізда, у той час як друге дерево, що зеленіло поруч, вони чомусь обминали. Подвір’я було тісне. Знаходилось воно повністю в тіні, і коли вранці сонце торкалось найвищих гілок мертвого дерева, першою відгукувалася якась птаха, а за нею починали інші. Вони зчиняли неймовірний галас і будили мене. Моє вікно виходило на південь, і коли я прокидався, то бачив відбитки перших сонячних променів на вершині дерева і це якоюсь мірою втішало мене на цілий день.


Тим часом було заборонено отримувати передачі. Натомість дозволено в’язням отримувати з дому по 50 карбованців щомісяця. Гроші вписувались їм на спеціальний рахунок і можна було купувати за них продукти харчування в тюремному магазині-«лавочці». Кожні два тижні, а пізніше щомісяця приходив спеціальний тюремник і приймав замовлення. Я завжди замовляв багато цукерок. Тюремник був обурений моєю легковажністю. Він намовляв мене: «Краще б ти потратив свої гроші на хліб та солонину». Але я ще не був для того достатньо голодним і був добре підгодований завдяки передачам Олени. А цукерок потребував тому, що був позбавлений можливості палити. Трьома місяцями пізніше, коли настав голод, мені не спало б на думку витрачати лічені карбованці на такі надмірності.


Я довідався, що Марсель уже заарештований. Не пам’ятаю докладно, чи повідомив мені про це слідчий, чи я сам довідався через якийсь недогляд у режимі з боку тюремної адміністрації. Такі «проколи» в режимі траплялися час від часу, але вони ніколи не були випадковими, бо їх організовували самі слідчі. Це я усвідомив значно пізніше. Двічі зі мною траплялися під час слідства такі випадки.


Один раз після допиту в слідчого Рєзнікова я зустрів у коридорі свого приятеля Гоутерманса, який аж зблід і з великим подивом витріщив на мене очі. Він не був заарештований, а чекав там як свідок.


Імовірно, Рєзніков хотів дати мені знати, що контролює мої зізнання, які торкаються мого колишнього життя за кордоном. Іншим разом я був викликаний до канцелярії щось підписати. Наглядач провів мене повз приміщення, двері якого були трохи відчинені. Я кинув погляд усередину й пізнав Горського, якого було вже заарештовано і який саме роздягався. У пізніші часи, коли масові арешти порушили суворі правила ізоляції, мені довелося зустрічатися з людьми, котрі змогли переказати мені відомості про друзів. Але то вже були, дійсно, випадковості, яким пильність гебістів не могла запобігти.


Слідство припинилося на тиждень, потім знову поновилося.


Кілька вечорів слідчий допитував мене стосовно моїх знайомств із різними радянськими людьми в Москві, Ленінграді та Харкові.


Потім він перейшов до питань, що торкались мого колишнього життя за кордоном. Очевидно, в той же самий час вивчалася моя кореспонденція з метою пошуку інформації щодо підозрілих моментів.


Я тоді ще не усвідомлював методики й механізмів ведення слідства.


Перейти на страницу:

Похожие книги

Николай II
Николай II

«Я начал читать… Это был шок: вся чудовищная ночь 17 июля, расстрел, двухдневная возня с трупами были обстоятельно и бесстрастно изложены… Апокалипсис, записанный очевидцем! Документ не был подписан, но одна из машинописных копий была выправлена от руки. И в конце документа (также от руки) был приписан страшный адрес – место могилы, где после расстрела были тайно захоронены трупы Царской Семьи…»Уникальное художественно-историческое исследование жизни последнего русского царя основано на редких, ранее не публиковавшихся архивных документах. В книгу вошли отрывки из дневников Николая и членов его семьи, переписка царя и царицы, доклады министров и военачальников, дипломатическая почта и донесения разведки. Последние месяцы жизни царской семьи и обстоятельства ее гибели расписаны по дням, а ночь убийства – почти поминутно. Досконально прослежены судьбы участников трагедии: родственников царя, его свиты, тех, кто отдал приказ об убийстве, и непосредственных исполнителей.

Эдвард Станиславович Радзинский , Элизабет Хереш , Марк Ферро , Сергей Львович Фирсов , Эдвард Радзинский , А Ф Кони

Биографии и Мемуары / Публицистика / История / Проза / Историческая проза
Достоевский
Достоевский

"Достоевский таков, какова Россия, со всей ее тьмой и светом. И он - самый большой вклад России в духовную жизнь всего мира". Это слова Н.Бердяева, но с ними согласны и другие исследователи творчества великого писателя, открывшего в душе человека такие бездны добра и зла, каких не могла представить себе вся предшествующая мировая литература. В великих произведениях Достоевского в полной мере отражается его судьба - таинственная смерть отца, годы бедности и духовных исканий, каторга и солдатчина за участие в революционном кружке, трудное восхождение к славе, сделавшей его - как при жизни, так и посмертно - объектом, как восторженных похвал, так и ожесточенных нападок. Подробности жизни писателя, вплоть до самых неизвестных и "неудобных", в полной мере отражены в его новой биографии, принадлежащей перу Людмилы Сараскиной - известного историка литературы, автора пятнадцати книг, посвященных Достоевскому и его современникам.

Людмила Ивановна Сараскина , Леонид Петрович Гроссман , Альфред Адлер , Юрий Михайлович Агеев , Юрий Иванович Селезнёв , Юлий Исаевич Айхенвальд

Биографии и Мемуары / Критика / Литературоведение / Психология и психотерапия / Проза / Документальное
100 великих казаков
100 великих казаков

Книга военного историка и писателя А. В. Шишова повествует о жизни и деяниях ста великих казаков, наиболее выдающихся представителей казачества за всю историю нашего Отечества — от легендарного Ильи Муромца до писателя Михаила Шолохова. Казачество — уникальное военно-служилое сословие, внёсшее огромный вклад в становление Московской Руси и Российской империи. Это сообщество вольных людей, создававшееся столетиями, выдвинуло из своей среды прославленных землепроходцев и военачальников, бунтарей и иерархов православной церкви, исследователей и писателей. Впечатляет даже перечень казачьих войск и формирований: донское и запорожское, яицкое (уральское) и терское, украинское реестровое и кавказское линейное, волжское и астраханское, черноморское и бугское, оренбургское и кубанское, сибирское и якутское, забайкальское и амурское, семиреченское и уссурийское…

Алексей Васильевич Шишов

Биографии и Мемуары / Энциклопедии / Документальное / Словари и Энциклопедии