Читаем Хлеб полностью

Более тысячи двухсот номеров изделий значилось тогда в вологодском прейскуранте! Мушка и денежка, бубны и колесико, цветок, американская клетка, сердце, роза, борона, жемчужина, елочка, пуговица, морозы, воронья лапка, калачик, листочек, жучок, березка, речка — было из чего выбрать. Вот поддалась одна торговая фирма, другая… В феврале 1926 года торгпредство перевело «Артельсоюзу» первые 828 рублей золотом, с тех пор переводы начинают поступать регулярно.

Кто направлял экспорт кружев? Кто удивительно совмещал в себе деловую струнку с тонким пониманием красоты северного товара. Ради интереса стал доискиваться. Оказалось, что в торгпредстве тогда работает не «М. Андреев…», а Мария Федоровна Андреева. Да, она самая — жена Горького, одна из культурнейших женщин своего времени, хорошо знакомый Ильичу человек. Высок же был уровень экономического и художественного руководства промыслом послереволюционного села!

С октября 1930 года кустарей, давным-давно кооперированных, начинают коллективизировать — создан новый «Вол-кружевсоюз». Документы в очень плохом виде, стиль их резко изменился — усиливается процесс бюрократизации. Разговор уже не столько о кружеве и доходах, сколько о социальном составе органов управления, о спущенном задании. Появляются фразы-заклинания: «Работа по реализации займа по кружевным артелям проходит безобразно, слабо и идет самотеком, без вовлечения масс кустарок в круг этого вопроса». Причинами срыва производственного плана называются «недоведение артелями твердых заданий до каждой кустарки, недача заявок на керосин, позднее получение керосина низовкой, отвлечение кустарок на лесосплав, отбор денег у артелей с участием ГПУ…». «Следствием чего, — пишется дальше в том же отчете, — имеются частые случаи уноса кустарной своей продукции обратно и распространение кулацкой агитации — на этой почве: «в артелях денег не будет до весны, и работать не стоит».

Словом, коллективизация промыслов проходит с теми же минусами административного толка, что и коллективизация крестьян, и к 1934 году качество кружев и объем их производства падают настолько, что в документах проскальзывает тревога: а уцелеет ли вообще промысел? Но сельхозартели постепенно крепнут, и промысел, точное зеркало состояния крестьянской экономики, перед войной оправился, воспрял: плетут кружева почти двадцать тысяч вологжанок, на Всемирной выставке в Париже получен «Диплом золотой медали».

Кому сбывали кружева в войну — не ясно, но уже в сорок втором промысел восстановлен, солдатки подрабатывают. А вот с 1949 года идет приглушенный разговор об экономическом упадке. Штучные, впрочем, вещи, пышные и чуждые задушевному, скромному духу северного художества, делаются и рекламируются: панно «Грузия», шторы «Свет мира над Москвой», портьеры «Московский Кремль» и т. п. Задачей кружевниц объявлено «отображать в своих рисунках окружающую нас советскую действительность». К 1954 году в промысле еще заняты 17 900 женщин.

А затем количественные изменения как-то быстро переходят в качественные, административные меры вкупе с глубокими социально-экономическими хворями приводят к тому, что старый промысел тает быстрей апрельского снега.

Какое, казалось бы, влияние на плетение кружев могут оказать низкие закупочные цены на рожь, молоко и мясо, неэквивалентность обмена, убыточность колхозов? Есть ли связь между неравенством колхозника и рабочего в социальном обеспечении, между юридическими сложностями деревенской жизни и старинным рукоделием? Есть, оказывается, да еще какая тесная!