В Пскове, в алтаре церкви Преполовения (XV век) — кузница реставрационных мастерских. Два мастера, обоим по семьдесят пять, куют раму флюгера на восстановленную Власьевскую башню Довмонтова города. Белобородый, лицо с фрески, сосредоточенный Кирилл Васильевич Васильев и Петр Андреевич Ефимов, говорун и прибауточник, сущий Сократ с круглым лбом, широкой бородой и курносым носом.

Флюгер — стяг с гербом Пскова, барсом, чеканенным на меди. Эскиз сделал реставратор Всеволод Петрович Смирнов. Архитектор и живописец, окончивший Институт имени Репина, он и кузнец тоже, выученик дедов, и чеканщик. Широк, приземист, рыжеватая, с первой сединой борода молодит его и придает кротости. В свитере и вязаной серой скуфейке — то ли водолаза напоминает, то ли ратника в кольчуге. Деды из него веревки вьют. Вот и сейчас.

С придыхом бьет «Сократ», звенит молотком дед Кирилл, алый металл искрится и мнется.

— Ты куда гнешь? — замечает Смирнов, — Вот же рисунок.

— Не, так хорошо. Не глянется.

— Делай, как нарисовано, Кирилл!

— Не, не ладно. Туда надо развернуть и сюда тоже.

— Больно грамотный. Вещь должна восприниматься целиком.

— Приварим покрепче, будет целиком, — острит «Сократ».

— Яйца курицу не учат, — гнет свое Кирилл.

Смирнов отнимает у него молоток. Пока брус снова греется, они спорят, точней, вздорят, бранятся. Деды упрямы, а художник, кажется, просто проверяет, насколько они правы. Выходит по-ихнему. Флюгер-стяг — с такими «языками», какие и ладны и глядятся.

Десять лет во Пскове Всеволод Смирнов реставрировал плитняковый Изборск, удивительную крепость в Печорах, «вычинял» готовые рухнуть древние церкви, копировал фрески, но гордость его — на берегу Великой: возрожденная Покровская башня, колоссальный каменный фрегат, громивший полки Батория. Работы его хвалят. Он реставрирует в том же материале, а главное — руками и умом псковичей, в которых сохранилось былое мастерство и былые пути решений, архитектурных и декоративных. Откапывает и вновь являет миру таланты плотников и каменщиков, кузнецов и керамистов, что еще теплятся, но в сборно-панельном строительстве не нужны. Венец любой работы — в кузнице: крест ли на церковь, флюгер геральдический или дивное «райское древо» на шатер башни. И спорит в прокопченном алтаре.

— Боюсь, — одряхлеют мои апостолы, а то и помрут, — просто говорит он, — А красоту железа понимают, металл у них из-под молотка выходит живой, теплый. Столбовые скобари. Приятели-художники заказывают им подсвечники — модно. А я хочу сделать с ними образцов двадцать памятных поделок — светильник, скажем, вешалку, ключ, штопор, щипцы печные, дверную ручку, кольцо на ворота, все по-псковски, с клеймом нашим. Не для кого, но — делаем.

Реставрируют у нас серьезно, это известно. И что ни реставрационная мастерская, то целое старинное производство, потенциальная мастерская сувениров. Те образцы, что создает умелец в споре с уважающим его знатоком искусства и истории, размножать не грешно.

Но это все речь о профессиональном, так сказать, кустаре. А ведь художественный промысел от века был подсобным занятием крестьянина, помощником ему, «второй тягой» русской деревни.

II

Минувшей зимою я жил в Вологде — читал в областном архиве материалы о кружевном промысле. Вечерами выходил прогуляться на берег реки.

Запомнился один вечер. Густые сумерки, на кирпичных стенах кремля, на штабелях дров и сарайчиков — шапки чистейшего снега. Темнеет громада собора, строенного Грозным в опричном своем городе, на ремонтных лесах у куполов гомонят зябнущие галки. Небо низко, и от этого чутко и будто тепло. Пахнет березовым дымом. За льдом реки Вологды — желтые огни. Мальчишки съезжают на лыжах с крутого берега и бесконечно катятся по заснеженной глади.

На середине реки — проруби, как громадные окна с дощатыми рамами. Ограждены щитами, над каждой — лампочка, темная вода в отблесках. Это коммунальное удобство, давнее, еще управой заведенное — белье полоскать. Женщины после работы везут сюда на саночках влажные копешки рубах, наволочек, детских штанишек, становятся на колени у кромки и, переговариваясь, споро полощут.

В сумерках я не сразу понял, отчего руки у женщин так странно блестят. Резиновые перчатки! Нововведение, знак времени.

— В резине руки не зябнут, — весело объяснила одна. — А то лед намерзал на запястье.

А потом лихо подкатила саночки бойкая бабка. Разобрала свою копешку — и давай полоскать голыми руками. Я спросил, почему же она — не как все.

— Есть перчатки, да так привычней. Всегда бабы так полоскали — и ничего, здоровы были.

И справилась быстрей других.

Старуха, что в силу нужды хранит старинную привычку, — это и есть сегодняшний день кружевного промысла деревенской Вологды.