Читаем Хлеб полностью

«Возможно, вам будет интересно знать результат той заметочки в «ЛГ» (31 октября 1979 года)? Новый комбайн — взамен дареного брака — в совхоз никто, конечно, не послал. Приехал представитель завода и с директором совхоза договорился — о необходимом письме взамен необходимого количества необходимых запчастей к комбайнам. Две или три машины запчастей доставили в совхоз. Совхоз к марту отремонтировал все комбайны, что очень сказалось на сроках уборки. Директор как-то поймал меня за полу, затащил к себе на квартиру и напоил коньяком «КВВК». Я к этому делу непривычен, на другой день очень болел, хотя директор уверял меня, что я оказал совхозу большую помощь. Вывод: печатное слово имеет силу, его боятся, но почему-то редко кто пишет — по-бойцовски, как это делал В. Овечкин (обожаю его, люблю)».

И совсем уже историческое письмо прислал из Вороши-ловградской области пожилой (ему должно было быть далеко за семьдесят) человек по прозвищу Сашко Комбайн. По-настоящему зовут его А. Е. Ивановым, что же касается прозвища… Письмо стоит обширного цитирования.

«Это было очень давно, когда «будёновка» называлась своим первоначальным именем — «шлёмом», а дубленка — «кожанкой». Тогда-то меня, восемнадцатилетнего комсомольца, и нарекли «Комбайном». Я, Сашко, механически сдал комсод по хлебозаготовкам и возглавил комитет содействия коллективизации деревни. Дело это было в просторной станице степной Кубани — в Новопокровской с населением свыше 50 тысяч казаков.

Одержимый романтикой и модной в то время риторикой, я раз на собрании бородачей провозгласил:

— На поля придут не только тракторы, но и комбайны!

Что такое трактор, станичники знали, видели. Одиннадцать «фордзонов» бороздили поля Ивана Васильевича Абеленцева — «образцового хозяина», участника Всероссийской сельхозвыставки. А про комбайны услыхали впервые.

— Сашко, подробней про комбайн, что это за диковинка? — оживились и те, кто дремал в просторном коридоре школы.

— Вот смотрите рисунок, — раскрыл я учебник географии Г. Иванова, где была показана машина с впряженными цугом восемью лошадьми.

Книжка пошла по рядам. А я, будто был очевидцем машинной уборки, расписывал, как зерно, отсортированное «на три рукава», ссыпается в мешки — успевай завязывать и сбрасывать на стерню…

Не думаю, что мне тогда поверили. Но кличка «Комбайн» присохла ко мне на долгое время. Пока в совхозе «Гигант» около Сальска не появились завезенные из США комбайны «Мак-кормк», прототипы наших «Коммунаров» и «Сталинцев».

В числе моих знакомых — друзей и недругов — был Василий Меркулович Бабич, глава семьи в 179 душ (были и крупнее семьи, например, Лагутиных, Киташевых — за 300 человек). Так вот он, Василий Меркулович, особо заинтересовался комбайном. Вначале мы, молодежь, потом и старики побывали в «Гиганте». Мы, комсомольцы, приметили, как пожилые хлеборобы провеивают полову, разбросанную машинами по полю, нюхают стерню (не пахнет ли керосином), считают перепелов, выпорхнувших из-под ног. Этими «фактами» я насыщал свои выступления, доказывая, что деревня — дура, земледелец — консерватор. Однажды, после искрометной моей речи в том же коридоре начальной школы, меня подождал в темном переулке Василь Меркулович. Не хотел старик выдавать, что якшается с молодыми, да еще с комсомольцами. В станице старого Бабича считали колдуном, про него и его сыновей — семерых богатырей — ходили легенды. Ежегодно десятого сентября они выходили в поле с двухпудовыми лукошками. С утра разбрасывают зерно. Но с паузами! Мерят саженными шагами не особенно щедрый чернозем, потом вдруг замрут и смотрят на старика…

— Шибко горяч ты, Сашко, — сказал мне Василь Меркулович. — Много горячих голов, как у тебя, а думать некому. Эта твоя машина и к богатству, и к голоду привести может. Смотря как повернуть, а то и станичники перемрут, и городские опухнут…

Пугает старик-консерватор? Не хочет в колхоз, в подкулачники подался? Но Василий Меркулович, присев в темноте на дубовый ствол, стал выкладывать свои доводы насчет комбайна — я и поныне помню все аргументы «Колдуна».

— Когда начинаем убирать колосовые — ячмень, пшеницу? — экзаменовал он меня, ничего толком не знающего в хлеборобском деле. — В восковую спелость. Еще плющится зерно под пальцами — вали пшеницу наземь. Бабы спешат вслед за лобогрейкой. К вечеру, на обратном пути к табору, — снопы в крестцы сложи, да с песнями.

Позже я сам удостоверился, что колосовые доходят в снопах, зерно наливается, «дозревает», пшеница золотится, а ячмень — серебрится. Да и овес в крестцах становится налитым.

— Без дозрева, считай, нет тридцати пудов с десятины, вытекло золото. Возьмет такую «кубанку» заграница? — допытывался Бабич и сам отвечал: — Пожухнет колос. А не дай бог дождь? Какому герману нужен такой хлеб?..