Читаем Хлеб полностью

Заседания правления, совещания в «Победе» проходят едва ли не регулярнее, чем в «Колосе», и ни к чему подозревать здесь кого-то в несоблюдении уставных норм. Помнится одно долгое летнее правление: обсуждали дела в складском хозяйстве — почему долгоносик в семенах завелся, почему азотные удобрения размокают. Меры были приняты и воспитательные, и экономические: подняли оплату кладовщика, наказали кого-то, решили оповестить обо всем колхозников. (Делает это Георгий Федорович по радио, и в деревнях такие «переклички» явно недолюбливают за непаритетность: «Он ругает, а ответить нельзя».) К финансовым же здешним санкциям у меня уже было определенное отношение, и причиной тому Вера — «Сердце Ломит».

Она заведует фермой в киселевской бригаде, еще молода, статна, вожевата. Не ругается, но всякую тираду о безобразиях заключает одинаково: «Эх, сердце ломит!» Я долго не знал ее фамилии и для себя нарек ее этим прозвищем.

На ее ферме каждую весну падают телята — белый понос. Правление штрафует ее и телятниц. Георгий Федорович тоже платит сколько-то. Вроде обижаться не на кого. Но почему дохнут-то, надо понять? Вере давно ясно. Колодец с питьевой водой рядом с отстойником, вода заражается — она при мне достала ведро впрямь несвежей, плохой воды. А Голубков — «не морочь голову, лениться не надо, я по вашей милости плачу!» Эх, сердце ломит!..

А с другим колодцем тоже история. Над ним — строеньице, избушка на курьих ножках. Вошли — полутьма, у сруба длинные грибы. Вера подняла крышку, внизу — электронасос, рядом жердь прислонена. Включила рубильник, мотор не шелохнулся. Тогда она ударила его жердью справа и слева — он стронулся, натужно заработал.

— Первобытный век, — сказала Вера, — Второй год так. Не смыслим ведь ничего, побьешь — работает минут десять…

Идиотизм деревенской жизни, оказывается, совместим с электромотором.

Не такая же и мелочь, что «колосяне» — земледельцы столбовые, божьей милостью. Есть гнезда живописцев, почему не быть деревне особо талантливых землепашцев? И разбалованность в Борисоглебе — тоже теперь уж категория вполне производственная. Но почему за послемартовские годы дар «колосян» раскрылся, у соседей же баловство не спало?

Вот он, томик с классической «Властью земли». Можно припоминать Глебу Ивановичу Успенскому идеализацию патриархальщины, можно упрекать, что не разглядел за идущим капитализмом его могильщика, но факт психологического открытия, им совершенного, бесспорен. Земледелец — это, по Успенскому, человек, «который по самому существу своей природы не может существовать иначе, как с сознанием, что он «сам хозяин». Нет этого сознания — нет земледельца, есть работник, раб, пьяница Иван Босых.

Категория «власти земли» и ныне в очеркистском активе, — правда, ей частенько придается этакий трескучий опошленный смысл. Запах земли, тропинка во ржи, родной колодец, прочие атрибуты сельской жизни наделяются некой мистической силой. Они якобы способны вернуть заблудшую душу из города, да не в отпуск, а совсем, уже они, а не былое чувство собственности, удерживает наиболее достойных в отстающих колхозах. Кто покидает деревню, тот опустошен, доступен всем порокам: кто остался или вернулся, тот взамен суетных благ обретает «запах», «тропинку» и иные аксессуары богатства духовного. Почти что Успенский…

Ну, а «власть цеха», преданность рабочего заводу, — она что ж, разлагающая? А «власть мастерка» — от лукавого?

Нет, у Успенского отношение крестьянина к земле многосложно, противоречиво, диалектично. Радость деяния — но и рабство экономическое, рожденное скудностью и невежеством, травное существование. «Будет так, как захочет земля; будет так, как сделает земля и как она будет в состоянии сделать…» И вот человек в полной власти у этой тоненькой травинки… Ни за что не отвечая, ничего сам не придумывая, человек живет только слушаясь, и это ежеминутное, ежесекундное послушание, превращенное в ежеминутный труд, и образует жизнь, не имеющую, по-видимому, никакого результата (что вырабатывают, то и съедают)… Поэзия труда — и рабство духовное. «Принимая от земли, от природы указания для своей нравственности, человек, то есть крестьянин-земледелец, вносил волей-неволей в людскую жизнь слишком много тенденций дремучего леса, слишком много наивного лесного зверства, слишком много наивной волчьей жадности».

И наряду с этим — облагораживающее сознание «сам хозяин»!

Не Лучинин или Краснощеков, а самый даже неряшливый, неудалый тракторист из Борисоглеба знает о технике, селекции, азоте и фосфоре несравненно больше, чем знал самый головастый из его прадедов. Забыто про «Марью — зажги снега», «Евдокею — подмочи порог», радиопрогнозы сделали потерю незаметной. Вместе с собственностью на землю исчезла питательная среда волчьих нравов. Что же осталось от «власти земли» непоколебленным?

То самое сознание: или я «сам хозяин», или хлебу не бывать.