Читаем Хемлок, или Яды полностью

Тем временем дон Франческо тоже писал, положив руки на инкрустированную столешницу. Нужно было кое с кем расквитаться. Джакомо, подкупивший, по его словам, свидетелей, которые дали против него показания, сейчас сидел в тюрьме Корте-Савелла за попытку отравления собственного отца. Мать внебрачной дочери Секондина и готовый на любые подлости паж Серджио поклялись, что видели, как Джакомо подливал что-то в вино хозяина.

«...Ноги у меня похолодели и занемели, по телу пополз мороз, а сердце сковал паралич, меня посетили неясные образы и фантазмы, я почувствовал головокружение и дрожь, словно выпил цикуты...»

Люди Джакомо полностью опровергали утверждения запутавшихся в противоречиях свидетелей, и, сочтя обвинение беспочвенным, суд предпочел закрыть дело.

В ту пору завязалась бурная переписка. Монтальто просил папу принять меры, чтобы заставить Ченчи прилично обходиться с сыновьями, дать приданое дочерям, прекратить наконец их унижения и не принуждать к недостойной их положения работе.

«...Полагаю, Вашему милостивому Святейшеству приличествует сделать так, чтобы Франческо Ченчи более не заведовал и не распоряжался собственным имуществом, поскольку всем известно, что он ввергает свое многострадальное семейство в бездну погибели...»

В перерыве между приступами ярости и слез Климент VIII пришел к решению, что Монтальто прав и Ченчи обязан немедля выдать старшую дочь за Лючио Савелли, барона Риньяно - спокойного человека, потерявшего два года назад жену Плачиду Колонна и имевшего маленькую дочь. Антонине повезло: семья мужа радушно приняла эту красивую девушку со скудным приданым, «познавшую больше зла, нежели добра». Что же касается дона Франческо, папа не стал отстранять его от заведования собственным имуществом, дабы тот не лишился возможности «ввергать свое многострадальное семейство в бездну погибели»... ну и, разумеется, выплачивать штрафы.

Падал снег. Беатриче и Лукреция укрылись на кухне - единственном месте, где горел камин. Лукреция штопала рубашку. Беатриче смотрела на пламя, упираясь локтями в колени. Почему папа не распорядился выдать замуж и ее?.. «Двери нашего дома для вас всегда открыты, светлейшая синьора», - сказал ей на прощанье зять, а сестра несколько раз повторила, что с радостью примет ее у себя в Риньяно, однако положение бедной родственницы Беатриче претило. Она осталась дома и теперь, угрюмо склонившись, смотрела на огонь. Заплетенные на спине косы прикрывала старая шаль.

— Шелудивый пес, - сказала девушка.

Лукреция отозвалась презрительным вздохом и слегка покачала головой с каштановым шиньоном-какашкой. Чтобы хоть как-то компенсировать выдачу скудного приданого Антонине, дон Франческо отказался оплачивать пансион детям Велли. Лукреция была в отчаянии, ведь муж наградил ее вдобавок французской болезнью.

В церкви Сан-Томмазо служили панихиду, и снег заглушал колокольные звоны.

Вошел Косой, закутанный в плащ по самый нос:

— Отпевают старуху Гаэтану, кухарку дона Паскуале.

— Смерть повсюду, - сказала Беатриче.

— Да уж, - согласился Косой, бросив на стол пригоршню лука.

Оскаленная Смерть плясала на церковных плитах и монастырских капителях. Размахивала косой, протыкала костлявым пальцем дырки в грудных клетках, сталкивала в ночной Тибр поздних прохожих: вздувшиеся тела мчались по волнам, которые затем выбрасывали их на берега острова Сан-Бартоломео. При свете смоляных факелов красные кающиеся грешники несли перед моргом фантастическую вахту, а у большого катафалка священники служили мессу по всем утонувшим в этом году.

— Скоро карнавал, - вновь заговорил Косой.

— Тьфу, карнавал! - Лукреция снова насмешливо хмыкнула и сложила заштопанную рубашку.

Комедианты играли для народа на пьяцце Навона, для богачей - во дворцах, а для скупцов не играли никогда. Лишь карнавал давал людям возможность вместе повеселиться, но для этого нужно хотя бы выйти из дома. Быть может... дон Франческо и правда собирается подлечиться в госпитале Сан-Джакомо? Конечно, он часто мелет всякий вздор, да к тому же из-за своей подозрительности не рискнет освободить подмостки. Беатриче подумала, что все равно не стоит отчаиваться, и, встав, закружилась по кухне в танце.

Quanto é bella giovinezza

Che si fugge tuttavia!

Chi vuol esser lieto, sia:

Di doman non c’è certezza.

Ей шел восемнадцатый год.