Кирилл дошел до дома, набрал код подъезда и вошел под переливчатый сигнал. В окошке показалась заспанная консьержка. Он молча прошел к лифту и быстро уехал на свой этаж. С консьержкой Кирилл здоровался только в день оплаты ее услуг, это было формальное начало разговора при передаче денег. В другие дни он не считал нужным обращать на нее свое внимание в принципе. Обслуживающий персонал должен обслуживать, точка. Консьержи, уборщицы, дворники, официанты, массажисты, домработницы, таксисты, курьеры, кассиры, охранники, ресепшионисты, секретари. Все разговоры с ними имеют смысл только при прояснении каких-то вопросов, если они возникают. В остальное время они должны молчать и выполнять свою работу. Постоянный персонал он уже приучил к своей манере, с непосвященными приходилось останавливать лишний словесный поток ледяным взглядом. Иногда, в особо сложных случаях, приходилось даже слегка рявкнуть. Мало кто пытался продолжить. Кирилл с его почти двухметровым ростом и широкими плечами не вызывал у своих визави продолжить неуместную на его взгляд непринужденную беседу. Дольше всех держалась субтильная пожилая консьержка, пытаясь найти к нему подход, но и она в конце концов сдалась и поняла логику взаимодействия.

Дома Кирилл повесил мокрую от дождя куртку на вешалку, разбросал грязные ботинки по придверному коврику, выкинул из сумки спортивную форму в корзину для белья и открыл кран, чтобы набрать в ванну воды. На ужин будут как обычно коробочки с готовой едой, заказ два раза в неделю, просто достать из холодильника и разогреть. Мать периодически заводит песню «женись уже, жена хоть тобой займется, будет готовить нормальную еду», но Кирилл пресекает эти разговоры. И даже не приводит железный аргумент про саму мать, которая практически никогда и не готовила, в их семье всегда были домработницы. Ему хорошо одному, никто больше и не нужен. Разве что собака. Он с детства продолжает о ней мечтать, но никак не решается.

***

Отец Кирилла, Вадим Александрович, был узким специалистом в области строительства мостов. Еще при Союзе он мотался по длительным командировкам, то и дело пропадая то в Средней Азии, то на Дальнем Востоке, то в Прибалтике. Дома у них появлялись разные деликатесы из соцреспублик. А сам отец появлялся редко. В основном Кирилла воспитывала мать, Марина Дмитриевна, построившая до выхода на пенсию карьеру от операционистки Сберкассы до директора направления в Сбербанке. Даже после распада Союза оба родителя были востребованы в профессии, продолжая расти карьерно. Деньги в доме были всегда. За еду и чистоту отвечали специально нанятые люди. У Кирилла всегда были лучшие репетиторы, книги, учебники и все отвечающие моде и времени устройства и гаджеты. Друзей было мало, в основном приятели в спортивной футбольной секции и на курсах по английскому, но и на них и времени особо не хватало. Кирилла все устраивало, но он мечтал о собаке. Большелапой немецкой овчарке с умными глазами. Но родителям эта мечта почему-то не нравилась.

Когда Кириллу было тринадцать лет, отец вернулся из очередной поездки и, отоспавшись, загадочно подмигнул сыну: «Завтра поеду в одно место, будет сюрприз». К вечеру он и сам проболтался возбужденному Кириллу, что с поедет с другом дядей Толей в питомник и привезет домой щенка. «Овчарку?!» – загорелся Кирилл. «Конечно», – улыбнулся отец.

Ночью Кирилл почти не спал, утром ушел в школу с синими кругами под глазами, но бесконечно счастливым. Потом была тренировка и репетитор по математике. Потом рутинная домашка дома. Напряжение ожидания росло неимоверно. К вечеру отца все еще не было, он также и не звонил. В восемь мать велела домработнице накрыть ужин на стол. Они уже доедали, когда в замке заворочался ключ. Отец приехал пьяный, веселый и без щенка. На растерянный вопрос сына: «А где?», он широко зевнул и, стараясь говорить внятно и серьезно, ответил: «Да ну зачем он нам, будет грызть обувь и мебель и гадить везде». Мать при этом помогала отцу снимать пиджак и согласно кивала. Она не любила, когда отец выпивал, но мудро терпела его загулы, благо они случались нечасто. А над Кириллом опрокинулось небо. Ошарашенный, он молча ушел в свою комнату и прорыдал до утра. Наутро он дал себе слово, что больше никогда сам не заговорит с отцом о собаке. Они оба и не говорили, за исключением одного случая.