Читаем Ханеман полностью

Журнал предлагает своему искушенному читателю роман, в Польше названный "лучшей книгой 1995 года". Имя автора никому, кроме полонистов, ничего не говорит. Название - сухое, сдержанное, всего лишь фамилия, вдобавок немецкая, - тоже. Однако чтение предстоит не просто увлекательное, но и волнующее, хотя нелегкое - не только из-за разнообразия стилевых приемов, но и из-за того, что какие-то линии так до конца и останутся непроясненными, позволяя (заставляя?) о многом поразмыслить, кое над чем поломать голову, самому додумывать судьбы героев. Мы заглянем в чужую жизнь, а в какой жизни - не только чужой, но и собственной - нет загадок? "Если б знать!" - не раз случалось сокрушаться каждому из нас. Однако - сплошь и рядом - не знаем. И Стефан Хвин не все знает, он описал то, что было, что он сам видел или слышал, то есть правду, и не счел нужным расставлять точки над i, развязывать случайно (или волею высшей силы) завязавшиеся узлы. Отдавая себе отчет в том, сколь быстро стираются следы нашего земного существования, он старается сохранить то, что поддается сохранению. Ограничив себя строгими рамками правды, он ограничивает и пространство повествования местом и временем. Но место это - Гданьск (бывший Данциг), город и порт на побережье Балтийского моря, которому суждено было не однажды становиться "горячей точкой"; когда-то принадлежавший крестоносцам, в XV-XVII веках польский, а с конца XVIII - прусский (и тем не менее являвшийся могучим центром "польскости") город, в 1920 году по Версальскому договору получивший статус вольного города, где столкнулись интересы двух государств, Германии и Польши, а потом, уже в наши дни - "колыбель" польского сопротивления режиму, "гнездо", в котором родилась "Солидарность". Но время это - тридцатые годы, когда по городу со смешанным польско-немецким населением расползалась коричневая чума; март 1945 года, когда немцы панически убегали из окруженного советской армией города; наконец, первые послевоенные годы, когда сменилось все - власти, режим, само население. В таком месте и в такое время История неизбежно грубо вмешивается в жизнь обывателя, не желающего никаких катаклизмов, жаждущего покоя, нехитрого человеческого счастья. И по своему усмотрению с ним обходится, не щадя его чувств, не давая снисхождения, не учитывая того, что ему уже немало довелось пережить.

В это сложное, для многих непосильное время, в этом тесном, продуваемом безжалостными сквозняками Истории пространстве существует некий Ханеман, "польский" немец, у которого два родных языка, который большую часть сознательной жизни провел в "Вольном городе Гданьске" и не покинул его вместе со своими соплеменниками лишь по воле случая. Он ничего не станет рассказывать о себе сам; о разных, порой трагических поворотах его судьбы мы будем узнавать со слов других людей, в том числе со слов мальчика, который попал в только что освобожденный Гданьск еще в утробе матери: родители мальчика, участники Варшавского восстания 1944 года, обрели свой дом на тихой улице по соседству с Ханеманом.

В романе есть две линии, связанные с известными людьми, чьи судьбы близко задевают некоторых героев книги, - две истории самоубийств. Люди эти жили в разное время: один в конце XVIII - начале XIX, другой в первой половине XX века; один был немцем, офицером прусской армии, второй - поляком из белорусского Полесья, в первую мировую, как российский подданный, служившим в царской армии. Оба - яркие фигуры в европейской культуре: один - поэт и драматург, второй - писатель и художник, теоретик польского авангарда, основоположник польского театра абсурда. И еще одно у них было общим: обостренное чувство непрочности мира, уязвимости всякого человека, у поляка в трагическом 1939-м усиленное еще и ощущением надвигающейся вселенской катастрофы. Это - Генрих фон Клейст и Станислав Игнаций Виткевич. Обоих автор посмертно увенчал венком из дубовых листьев (дубовые венки играли важную роль в немецкой культуре): не случайно сюжетно связанная с рассказом о самоубийстве Клейста глава книги, в которой описана смерть Виткевича, названа "Дубовый лист".

Предварять чтение художественной прозы собственными на ее счет суждениями некорректно и не имеет особого смысла. Потому я ограничиваюсь исторической справкой и предоставляю читателю возможность самостоятельно погрузиться в сложный, необычайно емкий и яркий мир событий и чувств, явленный на страницах романа. А также услышать мелодию, которой подчинены слова, - мелодию, которая, как сказал в одном из интервью сам Стефан Хвин, сродни музыке Малера, виртуоза "непредсказуемой формы".

-------------------------------------------------------------------------

Стефан Хвин

Ханеман

Четырнадцатое августа