Читаем KGBT+ (КГБТ+) полностью

— Приходите завтра, — сказал монах. — Я дам вам ответ.

* * *

Прийти на следующий день я не смог.

В нашем подразделении застрелились два молодых солдата. Они ушли глубоко в джунгли, договорившись, видимо, вместе покинуть мир. Оружие и амуниция покойных остались при них.

Командование подозревало китайских партизан, с которыми нам следовало бороться (их на нашем участке не было, но мы не афишировали этот факт). Мне поручили казенную переписку. Милосердие заставляло меня использовать максимально уклончивый язык — так, чтобы бедняги могли считаться погибшими в бою и на их семьи не свалилось дополнительных невзгод.

Должен признать, что я испытал за это время много неприятных чувств, знакомых любому военному писарю. Особенно имеющему дело с безумной штабной корреспонденцией.

Фальшь моих заявлений про «прозрение пустоты» стала для меня очевидной. Монах не зря смеялся надо мной. Если я, практически буддийский бонза, потративший на практику Учения много времени и сил, до сих пор не освободился от мук, кто же тогда на это способен?

Мое раздражение, как часто бывает, нашло себе внешний повод — этого самого монаха. Я решил, что моя тонкая поэтичная душа не понята им и он смеется надо мной без всякой причины, в силу своего характера.

Мысль о том, что ему может быть неприятно общество офицера оккупационной армии, меня даже не посетила. В то время бирманцы относились к нам хорошо, видя в нас освободителей от британского владычества. А может быть, просто считали нас новыми хозяевами и заискивали… В общем, я проскучал в одиночестве неделю, а потом монах пришел ко мне сам.

Я обрадовался его визиту. Ему нужен был йод, и он менял на него самогон из сахарного тростника. В ветреную мокрую погоду этот омерзительный напиток превращается в лекарство, поэтому в таком обмене не было ничего, выходящего за рамки военной необходимости. Я почувствовал, что моя обида уже прошла.

Монах пригласил меня в гости.

— Приходите. Вы не забыли наш последний разговор?

— Нет, — ответил я. — Вы обещали рассказать про вашу высшую практику.

— Высшую или нет, это мне неведомо, — засмеялся монах. — Но я расскажу вам про Бахию, в честь которого названа наша обитель.

На следующий день я навестил его — и даже не взял с собой флягу с самогоном. Я чувствовал, что услышу что-то интересное и важное.

— Вы говорили про какого-то Бахиро…

— Бахию, — поправил монах. — «Про Бахию» — это короткая сутра из Уданы. Так называется раздел Трех Корзин. Многие находят в этой сутре сходство с учением вашей секты.

— О чем она?

— Я могу прочесть ее целиком — или вы предпочитаете послушать мой пересказ с комментариями?

— Лучше коротко перескажите, — ответил я, — я плохо воспринимаю священные тексты в оригинале. Особенно когда они состоят из мнемонических блоков.

— Хорошо. В общем, во времена Будды на побережье Индии жил один… скажем так, подвижник по имени Бахия. В самой сутре про это не говорится, но, по сведениям из других частей канона, Бахия был моряком и поселился на берегу после того, как его корабль потерпел крушение. Ему поклонялись местные жители, носили еду, лекарства и так далее…

Монах поднял руку и указал на небольшую картину, висевшую на стене его кельи. Она изображала бородатого полуголого человека, вместо одежды обмотанного множеством ремней с одинаковыми коричневыми патронташами (такой была моя первая ассоциация).

Человек в патронташах стоял на деревенской улице рядом с Буддой. Деревня походила на современную бирманскую. Краски были яркими, вульгарными и неприятно резали глаз. Раньше я не обращал на картину особого внимания, полагая, что ее тема — проповедь Учения варварам.

— Почему Бахии поклонялись? — спросил я.

— Возможно, он обладал психическими силами. Кроме того, он одевался в древесную кору и отказывался носить нормальную одежду, хотя ему постоянно ее жертвовали.

— Так это кора, — сказал я, глядя на картину. — А я подумал… Почему он так одевался?

— Об этом спорят, — ответил бирманец. — Многие считают, что таким образом Бахия стремился поддержать интерес местных жителей. Индийский святой должен быть эксцентричен, иначе дела пойдут плохо.

— Любой святой, — засмеялся я.

— Да. Но, по заслуживающим доверия сведениям, Бахия одевался в кору по другой причине.

Это прозвучало загадочно.

— И по какой же?

— Бахия, — ответил монах, — был последователем Упанишад. Это священные индийские учения той эпохи. Некоторые их направления, например, Брихадраньяка-упанишада, отводят деревьям особую роль в мироздании. Древесная кора Бахии была частью обета, обычного в этой традиции.

— То есть он не был жуликом? — спросил я.

— Нет. Он был искренен в своем духовном поиске. Окружающие даже называли его архатом — то есть святым, дошедшим до самого конца пути. Слово повторяли так часто, что у Бахии возник вопрос — правда ли это? Архат ли он на самом деле? Тогда в сновидении его навестил дэва, бывший в прошлых жизнях близким ему человеком…

— Что такое дэва?