Читаем Келе полностью

Аист задумался. Охваченный каким-то смутным чувством, он внимательно оглядел балку под крышей.

— Ты почувствовал, что я здесь? — склонил головку сычик. — Я все слышал, Келе…

— Представляешь: Ух решил поохотиться здесь, — сердито шевельнулся аист.

— Ух обленился и кроме того — только никому не говори об этом! — он не слишком чистоплотен. С тех пор как Ух перестал быть полевой птицей, он начал пренебрегать нашими законами; я сам видел, как он клевал падаль, хотя Цин расплодилось великое множество. Да и глаза стали его подводить. Я прилетел раньше, чем он, и все время сидел вон там, позади, а он меня даже не заметил. Разве это не позор для филина!..

— Я тебя тоже не заметил.

— Прости, Келе, но ты меня неверно понял. Мы, ночные птицы, рождаемся в темноте и умираем тоже в темноте. Нам достаточно света от Малого Светила, а вы привыкли к Большому Светилу. Так что тебе в темноте видеть и не обязательно.

— Это верно.

— Конечно, верно! Но вот из того, что филин Ух наплел тебе тут, далеко не все правда.

— Будто бы Чав и Гага…

— Про них — все правда, но почему тебя это волнует?

— А что, если и меня человек откармливает для того же?

Сычик, развеселившись, трижды ухнул; тут же примчалась взбудораженная Вахур, заглянула в дверь сарая, но в темноте ничего не увидела.

— Где Чувик? — захлебывалась лаем собака. — Где этот Чувик? Не тут ли он опять накликивал беду?

— Нет, — покачал головой аист, и Вахур убежала прочь.

— Благодарю, — вежливо поклонился сычик. — Ты уж прости меня, Келе, что я не сдержался. Не сердись, но это было до того смешно: человек, видите ли, раскармливает тебя для того, чтобы съесть. Ну, посуди сам: Чав весь расползается от жира, у него, с какой стороны ни погляди, аппетитные куски, так человеку в рот и просятся; у откормленных Гага ноги и грудка считаются лакомством для человека. Ну, а с тебя-то что взять, Длинноногий? Скажи, что с тебя взять?

Аист, поднявшись, с удовлетворением оглядел свои длинные, тощие ноги.

— Нечего, — обрадованно заморгал он глазами. — И вправду, с меня нечего взять.

— Вот видишь!

— Тогда почему же человек меня кормит?

— Если дело касается человека, никогда не задавай вопроса «почему». Этого нам не узнать никогда. Человек вылечил тебя, дает тебе пищу, — ну и довольствуйся этим. Правда, воздух скоро сделается колючим от холода, но ты уж как-нибудь это перенесешь, а к тому времени, как в наших гнездах опять появятся яйца, подрастет и твое крыло…

— Теперь оно быстро заживет, а тогда я полечу вслед за своими собратьями, на берег широкой реки, туда, где гнездится Кэ, прекраснейшая из птиц, и песок там такой раскаленный, что приходится стоять в воде.

— Зажить-то оно заживет, твое крыло, но отрастать ему придется долго… Человек обрезал тебе маховые перья, разве ты этого не знал? Я видел, как они валялись во дворе.

Аист вздрогнул, испуганно распустил крылья и, вмиг обессилев, снова сел на землю. Глаза его застлала смертельная тоска, он явственно ощущал, как неволя ледяной рукой сдавила ему горло и он вот-вот задохнется. Бедный аист сидел не шелохнувшись. Необозримое пространство вдруг ощутимо сократилось и сама жизнь кончалась у решётчатой загородки. Аист подумал о камышовых зарослях: долети он туда, сейчас всему был бы конец… Он нахохлился; ему хотелось побыть одному.

— Хватит болтать, Чувик, надоело тебя слушать.

Испуганный сычик пулей вылетел из дверей сарая.

И потянулись чередой за днями ночи. Временами шел дождь, порой проглядывало солнце. Иной раз набегали облака, потом опять прояснялось, но воздух становился все холоднее. Старому аисту не было зябко в сарае, но он чувствовал, что надвигается незнакомая для него пора, такие дни и ночи, которые ему еще не разу не доводилось переживать в этих краях. Как-то раз он подумал, что облака спустились к самой земле, а это был всего лишь туман, который рассеялся, так и не пролившись дождем. Ветер свистел неузнаваемо зловещим посвистом. Не слышно стало привычного мягкого шелеста густых крон: деревья скрипели на ветру и бесцельно размахивали голыми ветвями, будто лезущий в драку извозчик под хмельком. На лапах у кур глиняными сапогами налипли комья грязи; взъерошив перья, они подолгу просиживали под навесом сарая, хотя с навеса там теперь все время капало независимо от того, шел дождь или нет. И только утки сохраняли неизменную жизнерадостность; этот забавный народец умел радоваться всему на свете и смаковать часами каждое, даже самое мелкое удовольствие. Стоило на небе проглянуть солнцу, утки встречали его таким ликованием, будто видели впервые в жизни, а как только начинался дождь, они, весело вскрикивая, носились по ручейкам из стекающей с крыш воды.

«Что с них возьмешь, глупый народ!» — думала промокшая до костей Вахур, спасаясь от дождя в сенях. Но дело тут было не в глупости: простодушные утки были преисполнены чувством собственного здоровья и радости жизни, хотя сами они об этом, конечно, не догадывались.

А однажды, ясным осенним днем воздух огласился вдруг чуждыми звуками; издалека, с поднебесья донесся плавный, зазывный клич:

— Клы-клы… га-га-га!..