Я хоть и был молодой, но в караулах не стоял, отрабатывал днем, охотясь. Отъезжал на коне от шляха и бил из лука или винтовки парно- и непарнокопытных. Если подстреливал тарпана или две-три косули, часть мяса раздавали другим сотням. По ночам иногда сидел с караульными, слушал их байки, которые ничем не отличались от тех, что рассказывали воины других народов и эпох. Все они сводились к тому, что люди делятся на везучих (бог бережет) и не очень. От последних надо держаться подальше, потому что болезнь эта заразная. Я тоже заметил, что те, кто не погиб в первых трех боях, воюют долго, а если умирают, то по чьей-то глупости. Видимо, в первых боях происходит естественный отбор воинов. Мне один «афганец» рассказывал, что дважды оставался жив только потому, что падал на доли секунды раньше сослуживцев. Видеть в этом божье заступничество — как минимум, льстить себе. Особенно, если ты убийца, грабитель и насильник. Получается, что, молясь, обращаешься за помощью к конкуренту своего покровителя. Как процитировал бы в таком случае лорд Стонор, «отец ваш дьявол, и вы исполняете похоти его».

Но чаще я просто лежал на попоне, вдыхая запах конского пота и знакомый с детства, горьковатый аромат степи, смотрел на яркие звезды Млечного пути и думал. Много о чем думал. В том числе и о том, что уже не хочу вернуться в двадцать первый век. Скучно мне там будет, особенно в отпуске. Разве что в сомалийские пираты подамся. «Не корысти ради, а токмо волею пославшей мя» привычки к экстриму, похоти которого пристрастился исполнять.

Глава 17

Первой на нашем пути оказалась деревня Васильевка. Ее захватили врасплох, подойдя ночью и напав ранним утром. Принадлежала Васильевка шляхтичу Корецкому. В центре деревни находилось его подворье — за высоким дубовым тыном рубленый, двухэтажный жилой дом и несколько одноэтажных хозяйственных построек. На углах тына по платформе под навесом. Имея два-три десятка воинов, в подворье можно было отразить атаку небольшого отряда казаков или татар. На счастье наше и, возможно, Корецкого, он с семьей находился в Виннице. В подворье обитали только слуги. Погибать за чужое добро они не захотели, открыли ворота по первому же требованию. Шляхтич оказался зажиточным. Амбар был забит зерном нового урожая, в хлеву стояли двенадцать коров, в конюшне — четыре рабочие лошади, в кошаре — отара овец голов на сто, а в птичнике гомонило бесчисленное, как мне показалось, количество кур, уток и гусей. В доме стояли сундуки, набитые одеждой, тканями и обувью, пусть и не дорогой. Наверное, все самое ценное пан увез с собой. Зато его крестьяне жили бедненько. Это не помешало казакам ограбить и их. Обоз наш сразу увеличился в два с лишним раза, в основном за счет арб, запряженных серыми длиннорогими волами.

Следующие три деревни — Пархомовка, Хренёвка и Шабельная — уже знали о нас, поэтому жители с самым ценным убежали в лес или городок Кальник. Эти деревни арендовал у князя Замойского жид (еврей по-польски), а на самом деле ашкенази Абрамка Шмойлович. Как мне сказали, почти половина польских земель в аренде у жидов. Берут на несколько лет и выжимают из земли и крестьян все соки. На время аренды им принадлежит и право судить крестьян, так что могут оштрафовать или даже казнить за любую провинность, и никто им ничего не сделает. Поскольку среди казаков много беглых крестьян, ашкенази в плен не берут, рубят на месте и на мелкие кусочки, в том числе и женщин с детьми. Разве что очень богатого всего лишь покалечат, чтобы получить выкуп.