Анна шла впереди, за ней громыхала по мостовой двухколесная тележка, колеса которой были забраны в железные обручи. Каменотес держал дышло, сзади тележку подталкивал рабочий в выцветшей куртке от немецкой военной формы. На тележке, обернутая тряпками, лежала доска.

Анну не покидало какое-то предчувствие. Когда они уже подъехали к ризнице, она не стала отдавать распоряжение, чтобы выгрузили доску. Анна нашла священника и попросила, чтобы ксендз Тваруг указал то место, куда можно будет вмуровать доску, увековечивающую дату смерти ее мужа.

– Но ведь у вас еще нет никаких для этого доказательств?

– Каких доказательств?

– Что господина майора нет в живых.

– Есть доказательства, – бросила Анна. – Есть неопровержимые доказательства. А эта доска будет служить доказательством и для других.

Ксендз был явно обеспокоен. Он с неохотой вышел на газон перед ризницей. Каменотес развернул тряпки, скрывавшие доску. Он был горд выполненной работой и внимательно следил за ксендзом, читавшим надпись: Майор Анджей Филипинский погиб мученической смертью в 1940 году в Катыни. Быстрым жестом ксендз велел каменотесу закрыть доску и, обращаясь к Анне, вполголоса произнес:

– Вы хотите это поместить в часовне?

– Ведь семья мужа вот уже сто лет считается благотворителем этого костела. Так что, я думаю, он достоин этого?

Ксендз, казалось, усердно поддакивал, но выражение его лица говорило Анне об обратном, ксендз давал понять, что просьба ее неприемлема.

– Во всяком случае, не в подобном виде. – Он в неуверенности потирал руки, словно его смущало то, что он был вынужден сейчас сказать. – Не теперь. И не должно быть ни даты, ни места. – Он наклонился к Анне и сказал, особенно подчеркивая: – Вы ведь не желаете, чтобы у храма были неприятности? Сейчас даже упоминание имен умерших во время поминальной службы требует согласия цензуры!

Он подошел к тележке, рывком сдернул тряпку с доски и сказал, обращаясь скорее к каменотесу, чем к Анне:

– Надпись должна заканчиваться словами «мученической смертью»!

Каменотес с пониманием поддакнул. Он посмотрел на Анну. Та отрицательно покачала головой, и каменотес закрыл доску тряпкой. Жестом Анна велела каменотесу взяться за дышло.

Тележка снова погромыхала по мостовой. Так они приехали на Брацкую. Анна сняла замок с двери подвала и велела туда внести доску. Не могла же она держать ее дома. Там Буся по-прежнему ждала известия, что Анджей нашелся. Ведь столько людей только сейчас возвращается после долгих скитаний…

В этот день они прочли очередную запись. Ежедневно они продвигались на одну страницу вперед, ибо по прочтении каждой следующей страницы им хотелось иметь время на то, чтобы представить себе те сцены, как их обыскивают, как везут на станцию. Этого им Ярослав уже не рассказывал, ведь его там не было. 7 апреля. 9.45. Стоим на станции Ельня.

Он видел тогда столько, сколько удалось увидеть в окно тюремного вагона. Они размышляли над тем, чем именно в этот день они сами были заняты. Где были? Был ли это тот день, когда Франтишка велела им пойти на реку и нарвать вербы для праздничного стола? А может, они тогда отправились на базар, чтобы продать шубу Анны? Но это мог быть и тот день, когда Франтишка заперла Анну и Нику на чердаке, так как по деревне шныряли какие-то машины с полицейскими, и те расспрашивали жителей, не скрываются ли тут польские офицерши…

Почему они не вели дневник? Ведь теперь они могли бы сравнить, как день за днем их жизнь расходилась с его жизнью, пока в конце концов они не узнали про те часы, которые стали для него последними. 8 апреля. 14.40. Стоим на запасном пути в Смоленске. Я спрятал обручальное кольцо в подкладке мундира.

67

Орган загудел маршем Мендельсона. Эти торжественные звуки, склоняющие к танцевальному шагу, вместе с лучами солнца, проникавшими сквозь витражи, наполнили костел францисканцев какой-то удивительно праздничной атмосферой.