Читаем Катынь. Post mortem полностью

Женщина отрицательно покачала головой и пожала плечами, как бы давая понять Ярославу, что он сам должен знать, какой человек ее муж.

Ярослав стоял сбоку, там, где начиналась тень, ибо висевшая над столом тарелка-абажур отграничивала свет сильной лампочки. Он смотрел, как женщина склоняется над столом и, прежде чем прикоснуться руками в резиновых перчатках к какому-либо предмету, берет его сначала пинцетом и переворачивает на клеенке, как мертвую мышь…

В кухне старой квартиры на улице Реторика было жарко. В кухонной плите горел огонь. Конфорки были сняты, чтобы нагретый воздух быстрее поднимался вверх. Над плитой была натянута длинная веревка, на которой висели разные документы, как выстиранные носки, развешенные для сушки. Эти покрытые потеками бумаги были прикреплены к веревке бельевыми прищепками. Свернувшиеся листочки записных книжек, корочки офицерских удостоверений в ржавых пятнах, фотографии женщин и детей…

Ярослав подошел к ящику, стоявшему на лавке возле печки. Он был полон каких-то конвертов, помеченных буквами и цифрами. Ярослав наклонился над ним и вдруг неожиданно отпрянул из-за ударившего в нос запаха. Он согнулся, едва удержавшись от рвоты. Ярослав лихорадочно выхватил из кармана мундира платок и прижал ко рту.

Женщина бросила взгляд на Ярослава, продолжая разделять с помощью пинцета слипшиеся друг с другом листочки.

– Нелегко привыкнуть к трупному запаху. – Эти слова она произнесла каким-то странно мелодичным голосом, который пробивался сквозь белую маску на ее лице. – Адам говорит, что даже водка не помогает.

– Я об этом кое-что знаю, – ответил Ярослав, по-прежнему прижимая платок ко рту. Он помнил тот сладковато-удушливый вкус воздуха, который поднимался над катынскими ямами. Тогда он тоже спасался тем, что прижимал платок ко рту. Некоторые смачивали платки водкой, чтобы перебить этот смрадный запах, который проникал не только в ноздри, но и в шинели, в одежду, оставался в волосах и даже застревал под ногтями…

– Собственно говоря, для такого дела, каким мы тут занимаемся, следовало бы иметь противогазы.

В кухне появился мужчина с пачкой каких-то документов в руках. У него были крупные черты лица, на носу очки в толстой оправе, мясистые ноздри кривились, когда он вдыхал этот отравленный смрадом воздух. Он был ровесником Ярослава, хотя волосы его уже были седыми.

– Да, сейчас бы пригодились те противогазы, которые были у нас в курсантском училище, – сказал он, глядя исподлобья на Ярослава, который старался держаться подальше от ящика.

– По тревоге к газовой атаке ты всегда надевал противогаз последним. – Ярослав похлопал его по плечу. – Уже тогда капрал Собота не уставал повторять тебе: «Вы, Фридман, годитесь только в профессора, а для армии вы слишком глупы!»

– И накаркал, – мирно согласился профессор. – Ты оказался достаточно умным, чтобы стать офицером, а мне оставался только университет.

Ярослав хотел что-то ответить, но с трудом справился с накатившей тошнотой. Он чувствовал себя неловко, ведь он находился здесь всего лишь полчаса. Что же говорить тогда этим людям, которые превратили свою квартиру в эту странную лабораторию документирования смерти?

– Я восхищаюсь своей женой, – сказал Фридман. – Это длится уже довольно долго. Ведь как только мы кончаем просматривать одну партию, я приношу следующую партию документов технической комиссии Польского Красного Креста. Правда, из тех нескольких ящиков, которые поступили из России в мае сорок третьего, осталась уже небольшая часть. Немцы летом сорок четвертого вывезли эти ящики, но Робель велел спрятать часть документов в Архиве Коллегиаты на улице Францисканской, 3. – А это, – он обвел рукой все пространство над плитой, на столе и в ящике, – лишь небольшая часть…

Он извлек из принесенного конверта все содержимое. На клеенке кухонного стола были разложены, как на распродаже, реквизиты чьей-то жизни. Запонки от рубашки, трубка с обкусанным мундштуком, выструганный из куска березы чубук, покрывшийся патиной перстень с печатью, споротые с мундира погоны с тремя звездочками, молитвенник с покоробившейся обложкой и вся в пятнах записная книжка – ежедневник на 1939 год. Все это было найдено вместе с телом жертвы. Ярослав смотрел на это кладбище реликвий, разложенное на столе в кухне супругов Фридман, и перед его глазами снова возник длинный, сколоченный из досок стол, на котором лежало тело в сгнившей военной форме, в сапогах, покрывшихся плесенью. Он вновь увидел ямы, над которыми тогда стоял и одна из которых могла стать его могилой. Наверное, тогда и его документы, его военный билет и его мундштук тоже лежали бы на этой клеенке, а его товарищ по службе в армии, о котором капрал Собота говорил, что он слишком глуп, чтобы быть офицером, обнаружил бы, что сам «умник» остался лежать там, в яме, вырытой в катынском лесу…

Ярослав смотрел, как руки женщины в плотных резиновых перчатках раскладывают на столе вынутые из конверта предметы, словно карты для пасьянса.

– Эти документы были упакованы комиссией в вощеную бумагу, – объяснил профессор.