Читаем Катриона полностью

– Разве я могла знать, Дэви? – воскликнула она. – О, это ужасно! Я и мои родственники, – при этом слове она отчаянно вскрикнула, – я и мои родственники недостойны говорить с вами! О, я готова на улице стать перед вами на колени и целовать ваши руки, умоляя о прощении.

– Я сохраню те поцелуи, которые уже получил от вас! – воскликнул я. – Поцелуи, которые я хотел получить и которые имели цену. Я не желаю, чтобы меня целовали из раскаяния.

– Что вы можете думать о такой дурной девушке? – спросила она.

– Да я все время говорю вам об этом! – сказал я. – Вам лучше оставить меня. Вы не могли бы сделать меня более несчастным, чем теперь, если бы даже захотели. Обратите внимание на Джемса Мора, вашего отца, с которым вам еще предстоит трудное объяснение.

– О, как ужасно, что мне приходится остаться на свете одной с этим человеком! – воскликнула она, с большим усилием стараясь овладеть собой. – Но не беспокойтесь больше об этом, – сказала она. – Он не знает моего характера. Он дорого заплатит за этот день, дорого, дорого заплатит!

Она повернулась, направляясь домой. Я сопровождал ее. Вдруг она остановилась.

– Я пойду одна, – сказала она. – Я должна увидеться с ним наедине.

Я некоторое время в бешенстве бродил по улицам, называя себя самым несчастным человеком в мире. Злоба душила меня. Хотя я глубоко дышал, но мне казалось, что в Лейдене не хватает для меня воздуха. Я думал, что задохнусь. Остановившись на углу улицы, я целую минуту так громко смеялся сам над собой, что прохожий оглянулся. Это привело меня в чувство.

«Я слишком долго был простаком, бабой и тряпкой, – думал я. – Теперь этого больше не будет. Это мне хороший урок – не связываться больше с проклятым женским полом, который погубил человека в начале мира и будет губить его до скончания века. Видит бог, я был достаточно счастлив, пока не увидел ее. Клянусь богом, я могу быть снова счастливым, когда расстанусь с ней».

Больше всего я теперь желал, чтоб они уехали. Меня не покидала эта мысль. Я с какой-то злой радостью представлял себе, в какой бедности им придется жить, когда Дэви Бальфур перестанет быть для них дойной коровой. Вдруг, к моему великому удивлению, настроение мое совершенно изменилось. Я все еще сердился, все еще ненавидел ее, но считал себя обязанным позаботиться о том, чтобы она не терпела нужды.

Я быстро пошел домой, где увидел за дверью упакованные чемоданы, а на лицах отца и дочери прочел следы недавней ссоры. Катриона была похожа на деревянную куклу. Джемс Мор тяжело дышал, лицо его было покрыто белыми пятнами, а нос как-то свернуло на сторону. Как только я вошел, девушка взглянула на него пристальным, угрожающим взглядом. Этот взгляд был красноречив, и, к моему удивлению, Джемс Мор подчинился безмолвному приказу. Было ясно, что его хорошо пробрали и что в девушке было больше энергии, чем я предполагал, а в мужчине больше малодушия, чем я ожидал от него.

Он заговорил, называя меня мистером Бальфуром и, очевидно, повторяя чужие слова. Он не успел сказать многого, так как после первой торжественной фразы его прервала Катриона.

– Я объясню вам, что хочет сказать Джемс Мор, – проговорила она. – Он хочет сказать, что мы пришли к вам, как нищие, не особенно хорошо поступили с вами и стыдимся своего неблагодарного и дурного поведения. Теперь мы хотим уехать и быть забытыми. Но мой отец так плохо вел свои дела, что мы не можем сделать и этого, если вы опять не дадите нам милостыни. Вот что мы такое – нищие и блюдолизы.

– С вашего позволения, мисс Друммонд, – сказал я, – мне надо поговорить с вашим отцом наедине.

Она пошла в свою комнату и заперла дверь – без слова и взгляда.

– Извините ее, мистер Бальфур, – заметил Джемс Мор, – она невоспитанна.

– Я пришел не для того, чтобы рассуждать с вами об этом, – отвечал я, – но чтобы расквитаться с вами. А для этого мне приходится говорить о вашем положении. Мистер Друммонд, я посвящен в ваши дела больше, чем вы бы того желали. Я знаю, что у вас были свои деньги в то время, как вы занимали их у меня. Знаю также, что с тех пор, как вы в Лейдене, вы получили что-то еще, хотя и скрыли это даже от своей дочери.

– Будьте осторожны! Я не позволю больше раздражать меня! – вспылил он. – Вы оба мне надоели. Что за проклятая штука быть отцом! Она позволила себе относительно меня выражения… – Тут он остановился. – Сэр, у меня сердце солдата и отца, – продолжал он снова, приложив руку к груди, – оскорбленное в обоих этих качествах. Будьте осторожны, прошу вас.

– Если бы вы дослушали меня до конца, – сказал я, – вы увидели бы, что я хлопочу о вашей же пользе.

– Дорогой, друг, – воскликнул он, – я знаю, что могу положиться на ваше великодушие!