Читаем Кастальский ключ полностью

Отец объяснил, что в годы подполья партийные работники пользовались в переписке шифрами, в основе которых лежали стихи, чаще всего Пушкина. Что сам он имел в переписке с Лениным свой «персональный шифр» — «Пророка».

«19 октября», элегию «Безумных лет угасшее веселье…», Эпиграмму «Лук звенит, стрела трепещет…»

Легко понять, как заинтересована была я, когда, изучая дела департамента полиции, прочла, что при аресте одного из старейших членов нашей партии, В. П. Ногина, у него было отобрано письмо в редакцию «Искры», в котором он просил обратить особое внимание на ключ шифра и предлагал употреблять как ключ стихотворение Пушкина «Калмычке».

Эти два подчеркнутых слова были в письме зашифрованы и расшифрованы департаментом полиции.

Архивные фонды охранного отделения и департамента полиции, относящиеся к делу «Искры», весьма обширны. И даже при поверхностном ознакомлении с ними то и дело наталкиваешься на имя Пушкина: то это его поэтические образы, то шифры тайной переписки.

Подпольная Россия крепко его любила и хорошо знала.

В этой связи мне вспоминается рассказ А. И. Шаповалова — того самого, который жил с Ленгником в Тесинском, когда туда приезжал Ленин.

Александр Исидорович Шаповалов всем своим обликом, жизнью, духовной статью принадлежал к героическому поколению рабочих-революционеров, родившемуся вместе с волной рабочего движения последнего десятилетия прошлого века.

Он прошел путь, который, говоря словами Сент-Экзюпери, можно назвать путем человека от полной слепоты к полной зрячести. Совсем юношей познакомился с представителями революционного подполья, попал в кружок, втянулся в работу, превратился в революционное бродило своего завода, участвовал в забастовках, первым попадал под расправу, в «черные списки», в тюрьму, сделался профессиональным революционером, участвовал в боях на баррикадах 1905 года.

«Готовясь к революционной деятельности, — писал о себе Шаповалов, — я составил себе представление о своем будущем, что мне, как рабочему, «гордому и непримиримому», каким я надеялся сделаться, борцу за освобождение рабочего класса, предстоит неизбежная гибель, на которую я добровольно обрек себя, или на виселице, или в глухой тюрьме, или от голода…»

Кроме того, он обладал бесспорным литературным талантом. Его биографическая книга «В борьбе за социализм» принадлежит к числу лучших произведений этого рода.

У книги этой своеобразная поэтика, в которой раскрывается душа ее автора. Прочтем хотя бы строки, в которых он рисует приход сибирской зимы:

«Над Тубой поднимался пар, и по поверхности реки неслись… сначала мелкие льдинки, а затем показались и огромные льдины. Туба ломала и крошила ледяные оковы, но мороз заковывал ее, как жестокий неумолимый тюремщик, в еще более толстые цепи… Придя однажды, я увидел мертвую равнину там, где еще вчера слышались треск и шорох. Только нагроможденные друг на друга огромные льдины напоминали собой как бы покинутые баррикады и говорили о недавней борьбе».

Я слышала рассказ Александра Исидоровича Шаповалова, как он агитировал в своей рабочей казарме, читая вслух и комментируя «Сказку о рыбаке и рыбке».

Дура дурой сидит ленивая старуха у разбитого корыта, тридцать лет и три года прядет свою пряжу, а старик ее кормит — ловит неводом рыбу.

И вот в невод старика попадает рыбка, не простая — золотая. Рыбка, которая говорит человечьим голосом: «Отпусти ты, старче, меня в море! Дорогой за себя дам откуп: откуплюсь чем только пожелаешь».

Старик добр и бескорыстен. Не надо ему никакого откупа! «Ступай себе в синее море, — ласково говорит он рыбке, — гуляй там себе на просторе».

Но, на беду свою, вернувшись домой, в землянку, он простодушно рассказывает старухе о рыбке и ее словах. У старухи свой взгляд на вещи, она обрушивает на старика каскад брани: и дурачина-то он и простофиля.

Попервоначалу ее желания невелики: она просит только новое корыто взамен разбитого. Но, получив корыто, начинает браниться еще пуще: подавай ей новую избу. Избы ей тоже становится мало, не желает она больше быть черной крестьянкой, хочет быть столбовою дворянкой.

Казалось бы: нажрись, угомонись, утихни ты, столбовая, рукастая, загребущая!

Но нет! Старуха еще пуще вздурилась: мало ей быть дворянкой, она хочет быть царицей, а потом владычицей морской.

Выйдя на берег, старик видит на море черную бурю, сердитые, вздутые волны, которые так и ходят, так воем и воют.

Что есть ты, море? Просто море? Просто синее? Нет, ты море людское, народное, человеческое.

И кто ты, рыбка, золотая рыбка? Ты владычица, но на тебе нет царских регалий. Ты всесильна, щедра, ласкова, верна своему слову, благородна, полна сочувствия к бедолаге-старику, которого вконец загнала проклятая старуха.

Но старуха покушается на твою свободу. И, услышав о ее домогательствах, ты уходишь в глубокое море.

Долго стоял старик у моря, долго ждал он ответа, не дождался, к старухе воротился —