Читаем Кассия полностью

– Ты, господин эпарх, говоришь что-то подобное тому, как если бы некто, желая завлечь другого, сказал: «Я ничего не прошу у тебя, только отрубить тебе голову, а после этого иди, куда хочешь». Знай же, что для нас уже и то бесчестие, когда вообще кто-либо осмеливается склонять нас к общению, в которое ты, сам не понимая как, увещеваешь нас вступить. И таковой не издалека убедится, что легче ему землю поднять наверх, а небо свести вниз, чем нас отвратить от благочестия!

Эпарх пожал плечами и, взяв у Христодула лист с текстом ямбов, велел приступить к начертанию. Тут только палестинцы и поняли, что их ждет. Несмотря на то, что их раны от бичей еще были воспалены и причиняли страдания, монахов растянули рядом на двух скамьях головой к окну, в изголовье на столике поместили листок с ямбами, и двое служителей Претория железными иглами принялись накалывать палестинцам на лицах текст стихов. Истязание длилось несколько часов и было столь мучительным, что монахи несколько раз теряли сознание. Христодул с отцом ушли почти сразу: протоспафарий, по природе мягкосердечный, не мог без слез смотреть на это начертание, а Христодула охватило смятение при виде того, как «увековечивается» его сочинение…

Конец начертанию положил заход солнца, когда в помещении стало темно, а при светильниках проделывать столь тонкую работу было не так удобно, да и сами исполнители казни уже порядком устали, хотя эпарх и был недоволен, что начертание не завершено. Когда монахов, с распухшими и обезображенными лицами, отвязали от скамей и уже собирались увести, Феодор сказал эпарху и всем бывшим в помещении:

– Знайте, что, увидев эти надписи, херувимы отступят и пламенный меч, отвратившись, откроет нам вход в рай, устыдившись наших лиц, вот так позорно начертанных ради общего Владыки! Ибо от века с нами одними сотворили это, и было придумано это новшество! Хотя вы и провозгласили «человеколюбивыми» всех тех, кто возбезумствовал против нашего божественного догмата… И вы непременно узна́ете эти надписи на лице Христа, выставленные вам на прочтение! Ведь Он сказал: «Что вы сотворили одному из малых сих, то вы сотворили Мне».

Эпарх в то же вечер пересказал императору эти слова палестинца.

– Что ж, – Феофил усмехнулся, – если б я знал, что это истинно, я бы начертал так на всем моем народе!

– Э-э… – эпарх растерялся. – Так что же, государь, теперь отдать их агарянам?

– Нет, – ответил василевс после небольшого молчания, – оставь их в Претории.

…Довольно поздним вечером император зашел пожелать жене спокойной ночи. Дети уже спали; Феодора лежала в постели и пыталась читать «Параллельные жизнеописания» Плутарха, но мысли ее витали далеко от книги. История с наказанием палестинцев уже несколько дней была предметом обсуждения всего двора, в том числе его женской половины, где монахов жалели, хотя не осмеливались напрямую порицать императора. Феодора и хотела, и боялась поговорить об этом с мужем. Когда он вошел, августа отложила книгу и села на постели. Феофил присел на край ложа, спросил о самочувствии, о том, как вели себя дети, и умолк. Феодора заметила, что он выглядит невесело, и не знала, стоит ли говаривать с ним о том, что в последнее время обсуждали все. Император внимательно посмотрел на жену и усмехнулся:

– Что, хочешь спросить о палестинцах? Сегодня им накололи стихи на лицах, дело сделано.

– Ах! – вырвалось у Феодоры. – Ведь это, наверное, больно?

– Я думаю, – ответил Феофил со странной усмешкой.

– И тебе их совсем не жаль? – робко спросила императрица.

– Жаль? – император встал, отошел к стене, некоторое время рассматривал мозаику на золоченом фоне, изображавшую пастухов с овцами на фоне гор, и повернулся к жене. – Ты ведь когда-то сама говорила, что я жесток, не так ли? Что я тебя никогда не жалел – это ты тоже говорила, не правда ли? А ведь жена – это всё равно что собственная плоть, как сказал апостол. И если уж я свою плоть не щажу, как ты хочешь, чтобы я щадил чужую?

Императрица растерялась. Она смотрела на мужа широко распахнутыми глазами и не находила, что сказать.

– Да, я ведь еретик, антихрист, со мной даже общаться грех, знаешь ли ты об этом, моя дорогая? – он подошел к жаровне, поворошил угли и продолжал. – Я тупой, безбожный и безжалостный тиран, нечестивый боритель, богоненавистник, и все возрадуются в день моей смерти!

Феодора вдруг поняла, что Феофилу больно, и ее захлестнуло ответной болью.

– Нет! – воскликнула она, вставая с постели.

Он взглянул на нее. Она стремительно подошла и бросилась ему на грудь.

– Ты хороший! – в ее глазах заблестели слезы, она провела рукой по его щеке и проговорила. – Ты не жестокий, нет!

– Нет? – спросил он глядя ей в глаза.

– Нет! – она поднялась на цыпочки и поцеловала его, а потом уткнулась носом ему в плечо и прошептала: – Нет, нет!

Они молча постояли, обнявшись, а потом император взял жену на руки, отнес на постель и укутал одеялом.

– Доброй ночи, августейшая, – сказал он с улыбкой.

– Доброй ночи! Только… – она умолкла.

– Что?

– Не отдавай этих монахов агарянам, – попросила Феодора совсем тихо.