Читаем Кассия полностью

В начале ноября Феодор слег с приступом своей давней желудочной болезни. Она в последние месяцы терзала его всё чаще и сильнее, так что он почти не мог принимать никакой пищи и телом совсем высох, братия без жалости не могли смотреть на него. Сначала игумена мучил озноб, так что он трясся, как от холода, потом охватила горячка, но на четвертый день Феодор вдруг почувствовал себя легче настолько, что даже смог присутствовать на службе, правда, стоять был не в силах и молился сидя. Наступало воскресенье, и за утреней было прочитано поучение Феодора, которое он заранее продиктовал Николаю.

«Братия и отцы! – говорилось в нем. – Я был болен, однако, вашими молитвами, снова выздоровел. Но надолго ли я выздоровел? Нет, настанет день смерти, когда выздоровление уже не обретет места; настанет, говорю, день смерти, и я должен буду разлучиться с вами», однако «будет некогда время, когда мы увидимся друг с другом – о, если бы только в неизреченной радости и в жизни нескончаемой!» Затем Феодор обратил взор в прошлое, к тем скорбям за веру, перенесенных студитами: для одних гонение «служило поводом к преуспеянию в добродетели, и таковые просияли, “как светила в мире”, возвещая слово жизни», получив великие духовные блага; «но для других то же гонение было причиной греха и преступления, то есть для тех, кто, провождая своевольную жизнь и забыв повиновение, сам себя обесславил», – игумен имел в виду тех из студитов, которые, живя в рассеянии, изменили правилам монашеской жизни, пристрастились к миру, накупили рабов или занялись торговлей… Феодор молил братий поступать так, чтобы через них «слово благочестия распространялось даже между самыми беззаконниками и руководило их к познанию истины».

Когда Навкратий прочитал это поучение, игумен вдруг ощутил прилив бодрости, так что даже окружающие заметили внезапное изменение его состояния: он словно бы ожил и настолько укрепился, что смог сам совершить литургию и преподать всем собравшимся Святые Тайны. После этого он пошел в трапезную, где приветствовал некоторых из прибывших гостей из числа исповедников и, побеседовав с ними, на прощание сказал:

– Может быть, это и дерзновенно, отцы мои, но ныне для меня пришло время сказать словами апостола: «знаю, что более не узрите лица моего во плоти все вы», с кем вместе подвизался я, смиренный, ради царствия Божия, и «посему свидетельствую вам в нынешний день, что чист я от крови всех, ибо я не упускал возвещать вам всю волю Божию». Молитесь же за меня, грешного, чтобы мне неосужденно предстать пред Судией!

Пришедшие с плачем обнимали игумена и просили его молиться за них, когда предстанет лицу Божию. Николай, не в силах видеть и слышать всё это, выскользнул из трапезной, пошел к себе в келью и сел, скрючившись, на рогожке в углу под иконами. Он не мог уже ни плакать, ни молиться. Он вспоминал, как молился за игумена, когда Феодор умирал после бичевания в Вонитской крепости, – и ощущал, что теперь, сколько бы ни молиться, вымолить не удастся. Но почему, почему?!.. Разве сейчас отец не так же нужен всем, как тогда? Разве не мог бы он прожить еще лет двадцать, например? Жили же подвижники да и сейчас, бывает, живут по восемьдесят, по девяносто лет!.. Конечно, эти бичевания, эти ссылки и болезни истощили Феодора… Но всё-таки – почему Господь не может дать ему сил, чтобы он прожил еще хотя бы немного?!.. «О, почему я не умер раньше?! – думал Николай. – Как я переживу его смерть? Как буду жить дальше?..»

Из трапезной игумен отправился к себе, снова лег и, подозвав Навкратия, который почти всегда находился при нем, тихо спросил:

– Утомил я тебя, брат, должно быть, такими вопросами, но уже последний раз вопрошаю: не осталось ли чего-нибудь, что мы непременно должны были сделать?

– Нет, отче, – ответил эконом, глотая слезы. – Слава Богу, ты исполнил всё должное и как должно!

«Не оставили ли мы чего-нибудь без внимания?» – этот вопрос в той или иной форме Феодор часто задавал Навкратию в последний год, и теперь студийский эконом понимал, что игумен готовился к близкой смерти, о которой ему, по-видимому, было открыто заранее. «И я не догадывался, глупец! – думал Навкратий. – А отец не сказал… по смирению, конечно… Господи! Как мы все будем без него?..»

Во вторник отмечалась память святителя Павла Константинопольского, и Феодор снова совершил литургию, а вечером, побеседовав с братиями, пошел к себе в келью, прочел обычное правило и лег спать. В середине ночи у него снова случился желудочный приступ, и он позвал одного из братий, дежурившего у дверей его кельи. Весть о том, что игумену стало хуже, распространилась молниеносно, и тут же сбежались братия. Феодор, однако, успокоил их и отослал, хотя болезнь не отпускала его, и он страдал весь следующий день, а в четверг призвал всех своих монахов и оглядел их таким взором, что они поняли: наступает час прощания.