Читаем Карельский дневник полностью

Незадолго до Нового года нам посчастливилось наблюдать особенно изумительное северное сияние, когда весь небосвод превратился в огромный мерцающий купол света, по которому от зенита во все стороны к темной линии горизонта стремились сверкающие золотые искры. Едва заметное свечение, отражавшееся от покрытой снегом земли, нисколько не уменьшало грандиозную красоту зрелища, от которого захватывало дыхание и которое длилось в течение нескольких часов.

Мне казалось, что у карелов должно иметься какое-либо сверхъестественное объяснение этому электрическому явлению, но в ответ на мой вопрос они всего лишь сказали, что скоро с юга придет вьюга. На морских пехотинцев это произвело большее впечатление. Они благоговейно молчали, лишь изредка восклицая: «Ничего себе!»

С приходом зимы я столкнулся с другим арктическим явлением, неизвестным в наших широтах. «Дед Мороз щелкает пальцами» — эта фраза ни о чем мне не говорила, когда я был ребенком, однако на севере России у детей, должно быть, совершенно иное представление о выходках Деда Мороза. Его суставы едва ли могли произвести такие звуки, какие мне довелось услышать однажды ночью в Кеми! Чуть позже полуночи, когда заснеженный пейзаж засверкал бриллиантами и арктическая луна сияла так ярко, что любой предмет был виден на расстоянии многих миль, я шел пешком со станции в Кемь. Пятидесятиградусный мороз <—45 по Цельсию> — загнал всех жителей в дома, и царила такая тишина, что было слышно, как кровь бежит по венам. Проходя через старое кладбище с десятками деревянных памятников — это был самый прямой маршрут, — я неожиданно вздрогнул от раздавшегося слева звука, похожего на пистолетный выстрел. Я тут же спрятался. Однако немного поразмыслив и оглядевшись, я с облегчением понял, что звук был вызван треснувшим и упавшим деревянным крестом, не выдержавшим ударов непогоды. Я посмеялся над своей минутной тревогой еще и потому, что вспомнил: ни один русский не осмелится пройти через кладбище в подобную ночь, как, впрочем, и в любую другую.

Добравшись до окрестностей города, я сделал лишь пару шагов по «тротуару», как под моим весом треснула доска. Это послужило сигналом для начала необычного представления. Я замер, с тревогой ожидая, что старая деревянная церковь вот-вот развалится на моих глазах — так сильно она трещала и грохотала. Мне было слышно, как рушится деревянный мост через реку, хотя зрительно с ним ничего не происходило. В театре, стоявшем на острове, казалось, стреляли из десятка невидимых пулеметов. Каждый дом, крыша и сарай в городе вносили свой вклад в пугающий и почти оглушающий грохот.

Пораженный, я стоял в дверном проеме, ожидая, что все жители сейчас ринутся вон из своих домов, но они так ничего и не услышали, а если и услышали, то не обратили внимания на эту шутку природы, так как ничто вокруг не шелохнулось.

Примерно через десять минут от всего этого шума остались лишь отдельные звуки, потом прекратились и они, и на заколдованный город опустилась еще более пугающая тишина.

Позже мне объяснили этот любопытный случай. Все оказалось просто: весь этот шум был вызван влиянием сильных морозов на влагу внутри дерева, когда любая слабая вибрация могла привести к результату, который мне довелось наблюдать.

К рождеству 1918 г. зима окончательно установилась, и мы смогли организовать почтовое и транспортное сообщение по льду реки <Кемь>. В Юшкозере Хитона, по-видимому, вполне устраивало его карельское подразделение и количество припасов на складе. Его радиостанция позволяла ему получать новости из разных источников и каждый день вместе с регулярными сводками отправлять нам просьбы о книгах и табаке. Гарнизонный взвод Карельского полка отвечал за охрану станции, моста и железной дороги, а после того, как все признали абсолютную порядочность карелов, им также доверили охранять вагоны, которыми нам доставлялись припасы. На Поповом Острове разместился строительный взвод, и еще довольно много квалифицированных карелов было нанято для изготовления тележных колес и «дуг» — высоких деревянных арок, закрепляемых над шеей животного, которые использовались для того, чтобы удерживать оглобли саней и телег. В них на севере ощущался большой недостаток. Эти же люди строили ездовые сани, которые были примерно девяти футов длиной, четырех футов шириной и около тридцати дюймов высотой в центральной части. Сверху сани примерно на треть длины были покрыты брезентом. По своему устройству они напоминали дощатый плоскодонный ялик с приподнятым носом, чтобы защищать пассажиров от плотного снега, летящего из-под копыт лошади. Деревянным полозьям отдавалось предпочтение перед железными, и благодаря тому, что они были прекрасно отполированы, одна лошадь могла с легкостью тянуть очень тяжелый груз по смерзшемуся снегу.