Читаем Каратель полностью

Ну почему всегда так? Почему ничто хорошее даже на минуту не задерживается на свете! А говну и крови – наоборот, конца-краю не видать… Ведь этот мужик, который, считай, минимум трижды сделал так, что Серега теперь живой, от которого он никогда не видел ничего, кроме хорошего, сейчас уйдет и никогда не вернется – Серега ясно чувствовал это. Ну зачем, зачем он становится каким-то… хуй его знает, что это, но такого его все боятся и хочется поскорей пристрелить, когда отвернется. Ведь может же он быть нормальным, как всегда! Вот сейчас хотя бы. Ну зачем…

– Да. – Серега стоял перед Ахметом, силясь затолкать обратно лезущий из горла комок. – Понял. Спасибо, Старый.

– Держись, щегол. Не ссы никого. Давай. – Старый отвернулся и поплелся за тронувшейся колонной, смешно переваливаясь с ноги на ногу.

– Старый! – не выдержал Серега, и от принятого решения сразу стало немного легче. – Погодь! Я с тобой!

Поравнявшись со Старым, Серега поплелся рядом, отбрехиваясь от укоризен за оставленных без команды семейников.

– А, это. Еще знаешь че, пацанам твоим жопу подтирать никак будет, а кого просить… Токарь вон точно не станет. Ты это, скажи, чтоб доску обстругали и на козлы у очка ее. Мы так делали раненым. Тряпку кинут, он жопой поелозит, и рук не надо. Хуево напрягаться, просить кого-то.

– Обязательно. Спасибо, Старый. Я б хуй додумался…

– Думай о людях, щегол. Тогда не сразу пристрелят. Смотри, чтоб обстругали хорошо. Стеклышком лучше…

– Ладно… Э, вы че, суки! Э!!!

Растянутая глиста колонны остановилась, сморщившись в сокращающуюся кучку – было видно, как пленные пытаются покинуть первый ряд, не желая попадаться на глаза поднявшим стволы конвоирам. Зато кто-то покинул строй, размашисто растолкав мешающих выйти. К конвоирам решительно направлялась баба с прической совсем как у когда-то мелькавших в Городе панков – кровь склеила ее длинные волосы в какое-то невообразимое сооружение.

Сережик упреждающе поднял винтовку в лоб чокнутой, но Ахмет опустил его ствол – баба не дурила, она вполне нормально свихнулась. Он ясно чувствовал, как превратившиеся в один организм пленные замерли в ожидании развязки, как хищно их внимание ловит нюансы реакции конвоиров. Баба, направлявшаяся к ним с безумной улыбкой, была бы смертельно опасна, будь Серега сейчас один. Такой вполне под силу убирать пули со своего пути, а в ближнем бою с безумицей у Сереги шансов нет. Сияющие безумием глаза бабы красноречиво свидетельствовали о том, что сейчас Сереге пришлось бы бороться с человеком, открывшим в себе неизвестное, у баб оно открывается легче; особенно когда кто-то трогает их детей. Да, человек, какой бы он ни был, все-таки самое опасное творение природы, и нельзя спускать толпу со сворки, показывая ей такое. Такое надо ломать, тут же, не теряя ни секунды, забивать еще глубже, чем было до.

Хотя пленные вообще не при делах. Что они – так, кучка еще не убитого мяса. Это не они действуют сейчас, ими орудует, как пешками, нечто гораздо большее. Это Мир. Сила, поделившаяся с тобой своей частью, никогда не перестанет пробовать тебя на излом – и это всегда будет начинаться вот так же безобидно. Стрелять – слабость. Если толпа почувствует, все может перевернуться в одно мгновение, у толпы нет памяти, ее надо побеждать всегда, каждым движением.

…Ух как мы сверлим то… Крута, крута. Однако поздно, подруга, тебе к стенке пора… Ахмет отделился от Сереги и незаметно обтек размашисто шагающую бабу слева, выставив руку поперек, чуть ниже шеи. Бабу снесло, как кеглю. Не давая очухаться, Ахмет крепко взял ее за липкий хрустящий ворот и быстрым шагом поволок в сторону кучки замерших пленных, с трудом преодолевая сопротивление глубокого снега. Остановившись в четырех-пяти шагах, Ахмет обвел взглядом их грязные лица, стараясь воткнуть взгляд в каждый широко распахнутый глаз.

Баба тем временем поднялась на четыре кости и замерла, словно раздумывая, впиться ли зубами в соблазнительно близкую голень врага или все-таки подняться и разорвать ему горло ногтями. Какое она приняла решение, узнать никто не смог – приклад кургузой винтовки вбил ее обратно в снег. Внимательно глядя на толпу, Ахмет перехватил винтарь двумя руками и принялся мощно долбить в район утонувшей в снегу башки. Вякнуть она успела только раз, утробно взвыв после первого попадания, на втором в снегу что-то глухо треснуло, и каждый следующий удар сопровождался все более сочным хрустом и чавканьем. Толпа, отступая с каждым ударом, сбилась в тесную группу, хоть никто больше и не старался спрятаться за соседа.

– Ком, суки, – угрожающе каркнуло существо, и пленные почти побежали и больше не пытались даже оглядываться.