Читаем Карантин полностью

Умида красавицей в институте не считалась. Но приятное с мелкими, но правильными очертаниями, лицо было от природы ярким безо всякой косметики. Да и фигурка под просторным национальным платьем тоже угадывалась без очевидных изъянов. А когда по совету более искушенных сокурсниц, на первую стипендию были приобретены более современные шмотки, стала очевидной высокая грудь, рвущаяся из-под кофточки и стройные изящные ножки. В обновке Умида застеснялась и раскраснелась, придя на занятия. И еще больше похорошела. В таком состоянии ее и приметил один городской орел с третьего курса. Осмотрев Умиду с ног до головы, чем окончательно вогнал ее в краску, орел побился с двумя другими пернатыми, что птичку он сумеет очень быстро закогтить и с победительным клекотом стал нарезать круги, в центре которых была наивная девочка Умида из Ущелья Трех Кишлаков. Был ли орел убедителен в своем вранье или нет, сказать затрудняемся. Зато другое знаем достоверно: задурить голову Умиде ничего не стоило.

На исходе первого курса Умида родила ребенка в туалете общежития. Верней, ей показалось, что родила. На самом деле случился выкидыш на шестом месяце. Умида сидела на полу возле унитаза, где в крови и испражнениях плавал ее несбывшийся ребенок. Дальнейшее было, как в тумане: милиция, деканат, позорное исключение из института и не менее скандальное возвращение в родные палестины. Надо ли говорить, что нашкодивший орел испарился, точней, если придерживаться птичьего лексикона, воспарил в заоблачные выси, откуда опасливо следил за развитием событий.

Отец Умиды — Закир — суровый толстый заведующий продовольственным складом местного сельпо, первую неделю по возвращении Умиды домой лупил ее чем попало, как только девчонка попадала в поле зрения его налитых кровью, по-рачьи выпученных по случаю избыточного кровяного давления, глаз. Видимо, в этот момент и произошло окончательное превращение скромной хорошистки Умиды в позорное пятно славного кишлака Астрабад. Закир, в конце концов, доведенный до кипения соседскими пересудами и неадекватным поведением дочери, отказал последней в доме, и кривая Умидиной судьбы плавно перешла в штопор. Каждый вечер, извозившись в дешевой косметике до состояния первобытного воина в боевой раскраске, Умида прогуливалась по главной улице Астрабада в поисках пропитания и выпивки. Зачастую ее дикий макияж дополняли синяки и кровоподтеки от негалантных кавалеров.

Умида безропотно несла свой крест сквозь плевки сельчан и побои сожителей и уже не узнать было чистую и наивную девочку, грезившую о любви, семье и детях. Теперь ей изредка снился сон, в котором она сидела на грязном заплеванном полу в институтской уборной подле фаянсовой купели с бачком для смыва, где в нечистотах плавала ее мечта. Тогда она стонала и плакала во сне и в зависимости от чуткости сна того, кто в этот вечер спал с ней, ее либо будили затрещины, либо она просыпалась сама на мокрой от слез подушке.

— Что с "языком" делать будем? — спросил Демин Дядю Жору по окончании допроса.

— Дай ей хлеба и пусть катится, — сказал прапорщик. — Да, отрежь ей немного мяса.

— А водка есть? — хрипло спросила астрабадская куртизанка, наворачивая бутерброд с вареным мясом.

— Налей ей, — приказал Дядя Жора. — Да не жмись, наливай. Она заработала.

— А чем в случае чего раны обрабатывать, — спросил тороватый Демин.

— Тебя послушать — у тебя во фляге не спирт, а зеленка.

Умида хряпнула полкружки, как пиалу остывшего чая.

— Эта Ева и стакан "зеленки" засадит — не моргнет, — восхищенно поделился Вахабов.

— Ладно, Умидка, вали дальше по своим делам. А то ты мне тут бойцов разлагаешь.

— А что, я согласная, — сказала дева, — только водки еще налейте. А вообще возьмите меня с собой. Я вам готовить буду, там, стирать.

— Дядь Жора, возьмем ее. Пропадет же девка. У нее же не все дома.

— Взять бы можно, — почесал в затылке прапорщик. — Командир, конечно, жопу мне порвет…

— Да ну ее на хер. Грязная, страшная, — Демину не понравилась мысль иметь в собутыльниках немытую шалаву.

— Базара нет. Была бы покрасивей, я бы своей задницей пожертвовал без вопросов, — покосился на него прапор. — А где же, сержант Демин твой гуманизм и благородство? Ведь и правда, пропадет.

— И дед Насыр, спасибо не скажет, — упрямо стоял на своем Демин.

— С Насыром я договорюсь, — решился, наконец, Дядя Жора.

Так полоумная астрабадская оторва Умида прибилась к бывшему элитному подразделению славной армии республики. Старый Насыр, оказалось, ее знал, и кочевряжиться не стал: пусть живет. Комроты известие о том, что прапорщик притащил с собой "языка", тоже воспринял спокойно. А когда подробно поговорил с ней о делах в Астрабаде и вовсе не стал возражать против ее присутствия.